Патриций
Шрифт:
– Разве уже восемь, Стейси?
– Нет, но леди Кастерли желает, чтобы вы с ней погуляли.
– О господи! А мне снился такой чудесный сон!
– То-то вы улыбались.
– Мне снилось, что я могу летать.
– Вы подумайте!
– Я летела над землей и видела все так ясно, как вас теперь. Я парила, как ястреб. И чувствовала, что могу опуститься, где захочу. Это было восхитительно, Стейси, для меня не было ничего невозможного.
И, вновь положив голову на подушку, она закрыла глаза. Солнечный свет, пробиваясь меж полураздвинутых занавесок,
Горничной вдруг захотелось протянуть руку и погладить эту полную белую шею.
– Летательные аппараты - глупость, - пробормотала Барбара. Наслаждение - когда летишь сама, на крыльях!
– Леди Кастерли уже в саду.
Барбара вскочила. У статуи Дианы, глядя на цветы, стояла маленькая фигурка в сером". Барбара вздохнула. Во сне рядом с ней парил другой ястреб, и сейчас, принимая ванну, а потом одеваясь, она с удивлением об этом вспоминала, а по всему ее телу пробегала какая-то странная и приятная дрожь.
В спешке она забыла шляпу и, на ходу застегивая полотняное платье, торопливо спустилась по лестнице и георгианским коридором побежала в сад. У самого выхода она, чуть не оказалась в объятиях Куртье.
В то утро он проснулся рано и прежде всего подумал об Одри Ноуэл, которой грозил скандал; потом о своей вчерашней спутнице, такой юной и лучезарной, чей образ завладел его мыслями. Он весь ушел в эти воспоминания. Да, она - сама юность. Поистине совершенство: совсем еще юная - и никакой ребячливости!
– Крылатая победа!
– воскликнул он, когда Барбара чуть не сбила его с ног.
Ответ Барбары был в том же духе:
– Ястреб! Знаете, мистер Куртье, мне снилось, что мы с вами летаем.
– Если бы боги послали этот сон мне...
– серьезно ответил Куртье.
На пороге Барбара обернулась, с улыбкой взглянула на него и вышла.
Леди Кастерли в обществе Энн, которая рассудила, что гулять по саду в такую рань ново и заманчиво, критически разглядывала какие-то незнакомые ей цветы. Увидев внучку, она тотчас спросила:
– Это что такое?
– Немезия.
– В первый раз слышу.
– На них теперь мода, бабушка.
– Немезия?
– переспросила леди Кастерли.
– Какое Немезида имеет отношение к цветам? Терпеть не могу садовников и все эти дурацкие названия. Где твоя шляпа? Мне нравится цвет твоего платья. Смотри, пуговица расстегнута.
И, подняв сухонькую ручку, поразительно крепкую для ее лет, она застегнула предпоследнюю сверху пуговку на корсаже Барбары.
– Ты просто цветешь, милочка. Эта женщина далеко живет? Мы идем к ней.
– Наверно, она еще не встала. Глаза леди Кастерли зло сверкнули.
– Ты ведь так ее хвалишь. Здоровая, да к тому же порядочная женщина не станет нежиться в постели после половины восьмого; Какой дорогой ближе всего? Нет, Энн, мы не можем взять тебя с собой.
Энн пристально посмотрела на прабабушку и, помедлив, ответила:
– Знаете, я все равно не могу пойти с вами: у меня дела.
– Вот и хорошо, - сказала леди Кастерли.
– Тогда беги.
Поджав губы, Энн отошла к другой клумбе с немезией и озабоченно
– Ого!
– сказала леди Кастерли и быстро засеменила к выходу из сада.
Все время, пока они шли по аллее, она придирчиво разглядывала деревья и рассуждала о том, как следует содержать парки. Экий жалкий век!
– говорила она. Искусство выращивать леса, как и зодчество и многие другие занятия, требующие веры и терпеливого усердия, начисто утрачено. Когда-то она заставила дедушку Барбары изучить лесоводство - и в Кэттоне (ее имении) и даже в Рэйвеншеме на деревья любо поглядеть. А в Монкленде они мерзостно запущены. Ведь тут растет, например, лучший итальянский кипарис во всей Англии, а как за ним ухаживают? Просто стыд и срам!
Барбара слушала и лениво улыбалась. Бабушка очень забавна, когда она вот так воинственно настроена и кипятится и сыплет нарочито грубоватыми выражениями, словно она, которая, как никто, владеет искусством утонченно сдержанной беседы и изысканной французской речью, вдруг вздумала дать себе волю. Девушку, которой все еще мерещилось, что она может летать, опьяненную свежим дыханием летнего утра, эти чудачества слегка потешали. Но в какую-то минуту, когда бабушка замолчала, взгляд Барбары застиг ее врасплох: лицо ее омрачали решимость и тревога, казалось, она сомневается в своих силах; и в мгновенном прозрении, какое нередко озаряет женщин - даже таких юных, перед Барбарой вдруг мелькнула зловещая тень смерти, подобная бледному признаку, и она пожалела леди Кастерли. "Бедная бабушка, - подумала она, как горько быть старой!"
Но тут они вступили на тропинку, которая, пересекая одну за другой три поляны, тянувшиеся по косогору, вела к домику миссис Ноуэл. Здесь, среди несчетного множества крохотных желтых чашечек, полных холодной сверкающей росы, все источало такой нежно-золотистый свет, липы и ясени стояли в таком сияющем ореоле, так чудесно пахло запоздалым дроком и боярышником, и на каждом дереве так зазывно распевали серые птички, что огорчаться было просто невозможно. В дальнем краю первой поляны стояла гнедая кобылка и, наставив уши, прислушивалась к какому-то отдаленному, ей одной внятному звуку. Увидав нежданных гостей, она прижала уши и покосилась на них злым блестящим глазом. Они прошли мимо и вступили на вторую поляну. А когда дошли до ее середины, Барбара сказала негромко:
– Бабушка, там бык.
В стороне, шагах в двухстах, за кустами и в самом деле стоял огромный бык. Теперь он медленно двинулся на них; это был великан красно-бурой масти, с могучим загривком и грудью, из-за которых именно это, а не какое-нибудь другое животное стало символом грубой силы.
Леди Кастерли строго его оглядела.
– Не люблю быков, - сказала она.
– Кажется, мне придется пятиться.
– Не выйдет, бабушка, подъем слишком крутой.
– Но я не намерена поворачивать обратно. С какой стати тут бык? Кто его сюда пустил? Я об этом еще поговорю. Стой смирно и смотря прямо на него. Не дадим ему подойти ближе.