Пастырь из спецназа

Серегин Михаил Георгиевич

– Батюшка…

– Да?

– Меня… это… Маконя просил зайти.

– Маконя? – Отец Василий не ожидал, что Лысый и Маконя как-то связаны, хотя… да, там, на льду, тусовались как раз шанхайские… – А что случилось?

Мужик замялся и наконец решился.

– Помирает Маконя. Просил вас прийти.

– Помирает? – переспросил священник и тут же вспомнил, в каком состоянии был Маконя у проруби. Наверное, только поэтому он и не пришел на праздник, и дежурную роль главного похабника и штатного задиры пришлось исполнять лысому…

– Ага, – кивнул мужичок. – Точно помирает. Вчера еще

ничего был, а сегодня совсем хреновый стал – зеленый какой-то…

Отец Василий на секунду задумался и решил, что Веру навестить еще успеет, а вот к Маконе можно опоздать…

– Что ж, поехали, – хлопнул он лысого по плечу. – Ты на машине? А то я сейчас не на колесах.

– Ага! – радостно кивнул мужик. – Друган за перекрестком стоит, ждет.

* * *

До Шанхая они добирались минут сорок. «Друган» лысого оказался таким же помятым и непутевым; битый, грязный «зилок», на котором он приехал, вечно глох, и священнику два раза пришлось вылазить из кабины и ждать, когда это, с позволения сказать, «транспортное средство» прочихается и соизволит сдвинуться с места.

Они миновали и Костин дом, и железнодорожное общежитие, и клуб «Строитель», и лишь на самом краю города водитель с видимым облегчением остановил своего «железного коня».

– Приехали! – радостно ухмыльнулся он. – Вылезай!

Отец Василий спрыгнул на промасленный, черный от угольной пыли снег и направился вслед за лысым к маленькому, покосившемуся от времени дощатому строению. Где-то здесь родился, прожил свою непутевую жизнь, а теперь и умирал Маконя…

Они вошли в черную, разбухшую дверь, прошли темным, пропахшим гнилыми досками и старым тряпьем коридором и оказались в маленькой, почти пустой комнате. Старый, некогда окрашенный синей масляной краской ободранный стол, ведро с застоявшимися помоями, полтора десятка пустых бутылок в углу да железная кровать.

Маконя лежал, прикрыв глаза и сложив руки на груди. Отец Василий перекрестился, поставил на пол свой саквояж с церковными принадлежностями и подошел к кровати.

– Андрей, – позвал он.

Маконя молчал.

Отец Василий вздохнул, наклонился над умирающим, удивился и потянул воздух ноздрями… Точно: Маконя был мертв, и мертв как минимум двое суток – этот запах отец Василий прекрасно знал.

– Что же вы… – обернулся он к лысому и замер.

Лысого в комнате не было и в помине, а у дверей стояли два широкоплечих молодца с обрезками водопроводных труб в руках.

– Не понял… – протянул священник. – А где этот… что привел меня?

– Мы за него, – усмехнулся один из молодцев и двинулся навстречу священнику.

«Ну, с этими-то я справлюсь», – спокойно подумал отец Василий и вдруг увидел, что в дверь, вслед за этими двумя, входят еще двое…

– Вы никак на поминки пришли, ребята? – весело спросил он, медленно отступая к окну.

– Ага! – беззаботно гыкнул один из молодцев. – По тебе!

– Ну, это вряд ли, – улыбнулся ему священник. – Я еще отпеть вас должен, прежде чем…

Конечно же, парень ударил без предупреждения. Отец Василий отклонился, перехватил молодца за локоть и мягко перенаправил его

лбом в стену. Получилось громко.

– Лысый! – крикнул священник. – Ты где, сукин сын! – И тут же поставил блок, а за ним и второй: парни останавливаться и не думали. – Лысый, где ты?!

Его уже прижали к кровати и, навалившись втроем, уронили прямо на окоченевшее тело Макони. Отец Василий с трудом увернулся от удара трубой, ударил кого-то ногой в лоб, из положения лежа поставил блок и увидел, что в дверь заходят еще двое. «Мама родная!» – охнул он и признал, что разойтись по-хорошему теперь уж точно не удастся.

– Ур-рою! – кинулся на него самый крепкий.

Священник, изо всех сил дернув нападающего на себя, насадил его носом на свой лоб, отшвырнул, ударил следующего ногой в пах, не дожидаясь, пока подойдут остальные, вскочил на кровать с ногами и сиганул к окну.

Он вышиб стекло с одного удара – вместе с рамой. Но сразу выскочить не удалось: сзади навалились, грамотно перехватили его за горло и потащили в центр комнаты.

– Сюда его! – крикнул кто-то за спиной. – Сюда!

Священник наугад двинул локтем назад, сбросил мерзавца и с огромным облегчением глотнул воздуха.

Теперь из шестерых на ногах оставалось четверо. Но комната для них для всех была слишком маленькой – парни, возможно, даже не понимая этого, только мешали один другому.

Отец Василий дождался очередного нападения, провел жесткий удар в печень одному и в сердце, с проворотом, другому. Парни, один вслед другому, жалобно хрюкнули и начали оседать на пол. Но у священника не было времени любоваться на дело рук своих – он бросился к окну, щучкой нырнул в его неширокий проем и, перекатившись через голову, оказался на заднем дворе.

Справа тянулись ряды деревянных сараев, слева возвышалась огромная куча мелкого угля, а прямо перед ним легонько парила остро пахнущая мазутом то ли речка, то ли сточная канава от вагоноремонтного завода. Священник рванул к сараям, в два приема забрался на крышу и побежал по хрустящему под ногами рубероиду.

Отсюда, сверху, кое-что было видно лучше, и, пробежав несколько шагов, отец Василий увидел и несколько мужских фигур у мостика через незамерзающую мазутную лужу, и двух бабулек в непривычно ярко для этих мест освещенном проулке, ведущем на шоссе Строителей, и ватагу гоняющих по двору консервную банку пацанов… Что-то было не так! Слишком уж много свидетелей. Он оглянулся назад – никакой погони.

Священник привык доверять своей интуиции, а потому, не теряя времени, немедленно спрыгнул вниз и прижался к черным от времени доскам. Теперь он точно понимал: все оказалось чрезмерно легко. И если это все задумано костолицым, должно, обязательно должно быть «второе дно»! Он круто развернулся и, приседая так, чтобы оставаться в густой ночной тени, помчался назад.

* * *

Когда он заглянул в только что покинутое им окно, никаких следов присутствия шестерых здоровенных молодцев не было и в помине. Зато его саквояж с церковными принадлежностями был аккуратно перенесен ближе к кровати и даже приоткрыт… А из-за кровати торчали чьи-то ноги.