Пастырь Добрый

Фомин Сергей Владимирович

Так учил батюшка, как жить с ближним. По отношению к о. Константину он пока еще ничего не говорил особенного, но только зорко следил, как я уважаю своего духовного отца, как люблю его, каково мое послушание ему. Я старалась изо всех сил и помню хорошо, как в разговоре с батюшкой всегда подыскивала должные почтительные выражения по отношению к о. Константину. Часто батюшка говорил:

— Какой у вас отец духовный хороший. Счастливая вы, что к нему попали. Очень за вас рад. Очень рад.

А раз сказал:

—

Знаете, как я его считаю: он первый в Москве. Поняла? И счастлива же ты! Ведь правильнее его никто не понимает христианской жизни. Кто из них что понимает? (показав рукой в окно) — сказал батюшка с горячностью. — Он все может объяснить. Вот вы все там слушали о. И. Хорошо говорит, высоко поднимает, а путь — как войти на эту высоту — не показывает. О. Константин мало говорит, но научит всему. Он такую высоту не покажет, а путь его будет самый простой, будничный. Но скажи: чье учение труднее?

— О. Константина.

— Верно. И с ним можно достичь всего того, о чем говорит о. И. Путь о. Константина очень труден, но зато и гораздо вернее. Уж эти мне хваленые руководители! Знай, что если самую малую часть исполнишь, чему тебя учит о. Константин, то и то многого достигнешь, а все–то исполнить где уж нам с тобой. Это дается не таким, как мы с вами.

Нельзя было доставить батюшке большей радости, как говорить: отец духовный так велел… спрошусь у отца духовного…

Когда батюшка так отзывался об о. Константине, я сначала потерялась: как же, думаю, теперь пойду я к нему? Первый старец и считает его первым руководителем? Как же быть–то? И этот первый и тот первый. Куда же мне деваться с моими грехами? К этому времени они уже успели обломать немного меня в духовной жизни, и я стала приучаться разбираться в своих поступках и считала себя очень грешной. Я хорошо сознавала правильность батюшкиных слов. Действительно, оба мои руководители удивительно понимали по настоящему христианскую жизнь и умели ею жить. Никто не мог так правильно объяснить путь Христов, как они. Оба они жили одним духом — духом любви Христовой.

Как–то батюшка спросил:

— Какое вам о. Константин дал правило?

— Никакого, батюшка.

— Как молитесь?

— Читаю утренние и вечерние молитвы в день по две главы из Посланий и Евангелия.

— Кто вам так велел?

— Никто, батюшка.

— Ваш духовный отец знает об этом?

— Кажется, что знает.

Батюшка серьезно и долго посмотрел мне в глаза и сказал только:

— Гм.

Как–то спрашивает меня батюшка:

— А книжки читаете?

— Читаю, батюшка.

— Какие?

— Только духовные теперь, батюшка. Сейчас вот Добротолюбие читаю.

— Одна?

—

Да, батюшка, а что не понимаю, спрашиваю его. А как же он объясняет хорошо! Страсть!

— Ну еще бы, как мы с ним преподавали–то. Одна книги не читайте. Спрашивайте, какую можно вам читать.

Скоро дают мне книгу Исаака Сириянина. Я спросила у о. Константина. Он запретил. Это было для меня дико и трудно было послушаться. Очень было стыдно отдавать назад.

Как–то прочла об откровениях учеников своим аввам и у меня сердце загорелось тоже так делать. Боялась спрашивать об этом о. Константина, скучно ему с нами возиться. Пошла к батюшке. Он серьезно и остро посмотрел на меня и сказал:

— Это очень хорошо. Ходите два раза в неделю и говорите все, даже пустяки. Вам кажется пустяком, а он узнает, что это очень важно. Вам думается, что в том–то и том–то ничего дурного нет, а он разберет, что там есть грех — и так во всем. Если какой проступок сделали, сейчас же идите, кайтесь. Будет то, что не сможете чего–нибудь сказать ему, — говорите мне. На то я здесь теперь поставлен.

Мне сделалось страшно, как это я буду ходить к обоим. Такого исхода разговора я не ожидала. Думала, что спрошу только для формы, а ходить буду, когда захочу, а выходит иначе: батюшка приказал ходить на откровения к о. Константину. Хочешь–не–хочешь, надо было идти. Все же заранее решила спросить его, примет ли.

— Можно мне, батюшка, приходить к вам на исповедь говорить все, что чувствую и делаю.

— Конечно, можно, — ответил он ласково, — и апостолы даже об этом говорят.

Я осмелела и сказала:

— О. Алексей велел к вам два раза в неделю ходить, а что приключится, сейчас же приходить каяться.

— Ходите, ходите. Я всегда с радостью вас приму.

Вскоре случился со мной какой–то проступок и я пошла на квартиру к о. Константину. Три раза подходила к двери и не могла от гордости и страха позвонить. И только мысль, что батюшка все равно заставит, победила мой страх.

О. Константин очень ласково простил меня и с тех пор каждый раз делалось легче и легче, а потом без этого уж и обойтись не могла. И в первый–то раз, помню, был большой мороз, а я была вся мокрая, точно летом в жару. И огрей он меня тогда, не знаю, какая сила заставила бы меня снова придти к нему.

Спустя долгое время я как–то в разговоре с батюшкой сказала:

— А я это говорила на откровении о. Константину.

Батюшка от радости даже на кровати сел.

— А вы разве ходите?

— Хожу, батюшка, — ответила я, гордая тем, что исполнила его приказание.

— Как же вы ходите?

— Как вы, батюшка, велели.

— И говорите… говорите все?

— Все.