Пасторша
Шрифт:
Я все еще сидела на полу в коридоре, было холодно, холод проникал сквозь брюки, исходил от рук, сжимавших лицо, это были словно чужие руки, холодные как лед, руки мертвого человека.
Нет, Лив, сказала я себе. Что-то все-таки существует. Темень, холод, тишина. Они есть. Ты же их чувствуешь, верно? Холодно. Ты чувствуешь, что тебе холодно, ведь так? Да, ответила я самой себе. Холодно. Так что поднимайся и иди наверх, в свою комнату, ты там будешь в тепле. Давай, давай, иди, сказала я самой себе.
Я поднялась и пошла вверх по лестнице. В комнате легла ничком на пол, как была
Может быть, тело может молиться? Помолись обо мне, моя плоть, сказала я. Помолись о том, чтобы мне что-то открылось, чтобы я проникла в суть.
Грохот музыки был слышен на улице, у дороги стояло несколько машин, в некоторых сидели люди, тарахтели моторы. На маленькой горке по дороге к фабрике к вечеру намерз лед, и она блестела. Я потопталась в снегу вдоль края дороги. Фабрикой называли дом культуры, расположившийся в старом рыбоприемнике у причала, где разделывали рыбу на филе. Фабрику давно уже закрыли, как и все другие магазины на двух торговых улицах, и потом все перепахали, засыпали и построили два больших здания с торговыми центрами и парковками. Именно там, в одном из продуктовых магазинов, в униформе красно-бело-синего цвета работала Майя.
Я поднялась по серой бетонной лестнице, заплатила девушке, сидящей перед входом за кассовым аппаратом, и вошла в здание. Внутри все было выкрашено в черный цвет, маленькая сцена на возвышении в правом углу, вокруг — столы с плавающими свечами. У входа была стойка, где уже стояли бокалы с вином, я заплатила за два бокала, взяла под мышку бутылку минералки и пошла к пустому столику в дальнем углу, по дороге кивнув нескольким знакомым.
Я села так, чтобы видеть сцену. Хотелось, чтобы здесь было полно народу, чтобы было тесно, тепло и шумно. Пока народу было немного, но до начала оставалось еще время.
На гастроли приехала певица с юга. Майя рассказывала про нее, у нее были записи всех песен, и она дала мне послушать компакт-диск. Уж это тебе наверняка понравится, Лив. Но я еще не успела его послушать.
Я выпила один бокал вина сразу, поставила его на стол, взяла второй и начала вертеть его в руках. Я смотрела на свет плавающей свечки, отражавшийся в красном вине, на черную столешницу, на свое платье, черное платье в крапинку, крапинки казались белыми в темноте.
Небо в дар, подумала я. У тебя будет столько же потомков, сколько звезд на небе, сказал Он Аврааму. Сани с людьми, скользящие по снегу по дороге к селу, сто пятьдесят лет назад, я как будто слышала скрип полозьев по снегу и крики на непонятном мне языке.
Они отправились в путь ночью, в темноте, как и Мио, который тоже ехал ночью в Далекую страну. Были ли на небе звезды?
Чувствовали ли они себя избранными или отверженными, когда ехали тогда к церкви?
Казалось, что это происходит сейчас, там, где я сижу, что я еду вместе с ними, что движение происходит и внутри меня, я также нахожусь на пути к окончательной расплате. Но я не получала нового языка, наоборот, я потеряла его, казалось, я потеряла все, и я не знала, против чего восстаю. Для них все было совершенно
То, против чего восставала я, было внутри меня, в самой темной глубине, какой-то узел, край, мне казалось, что я на дне шахты и потеряла факел, такая темень.
Так же темно было, когда они ехали, саамы, без костров и уличных фонарей. Издалека землянки и деревянные дома у реки казались, наверное, темными глыбами в снегу, ведь не было никакого света.
— Здесь не занято? — раздался мужской голос.
Я подняла голову — собралось много народу, зал был почти полон, передо мной стоял мужчина с кружкой пива в руках, я взглянула на него и кивнула.
Он улыбнулся, на вид ему было столько же лет, сколько и мне, может быть, чуть меньше, у него были темные волосы и карие глаза, он был худой, почти тощий. Он повернул стул так, чтобы сидеть лицом к сцене, я видела его ухо, затылок и мышцы на шее, они проступали под кожей.
За наш столик сели еще люди. На сцену вышли певица и трое парней — один из них нес большой контрабас, другой сел за рояль, а третий, с микрофоном, обеспечивал ритм и эффекты.
Певица что-то сказала, и они начали играть. Я выпила второй бокал вина. Под аплодисменты между двумя хитами открыла бутылку минералки. Они меняли стиль — то раздавались, очень осторожные звуки, то сильный грохот. Я смотрела на рот певицы, он открывался и закрывался как у рыбы в аквариуме, когда ты стоишь у стекла и видишь только рот.
Наступила пауза, и народ поднялся из-за столиков. Я осталась сидеть на месте и решила подождать: не хотелось стоять в очереди у стойки. Мой сосед тоже продолжал сидеть и смотрел в зал, держа правой рукой стакан на столе. Стакан был почти пустой, он положил руку на стол, раздвинул пальцы, его светлая рука лежала на черной столешнице и казалась такой большой. Вот он сжал руку в кулак, а потом повернулся вполоборота ко мне.
— Ты здесь часто бываешь? — спросил он.
Он слегка улыбался и казался стеснительным.
— Иногда, — ответила я. Я не знала, что значит часто. От него веяло спокойствием, теплом и добротой. Я вдруг почувствовала, что мне нравится, что он со мной заговорил, нравится сидеть рядом с ним. Хотелось и дальше так сидеть. — А ты? — спросила я.
— Я не так давно в городе, — сказал он. — А здесь вообще впервые.
Я кивнула. Некоторое время мы сидели молча.
— Красиво они тут все устроили.
Он окинул взглядом помещение. Я заметила, что непроизвольно улыбаюсь.
— Да, здесь приятно.
Майя здесь и красила сцену, и плотничала, раздобывала осветительное и звуковое оборудование — она играла в театральном кружке, который тут репетировал. Странно, что ее нет, подумала я.
— А ты? — спросил он, повернувшись ко мне. Он положил обе руки на стол и посмотрел на меня искоса. Сначала серьезно, а потом улыбнулся своей особенной улыбкой, которая, казалось, начиналась где-то глубоко внутри. — Чем ты занимаешься?
Я почувствовала, что именно сейчас не могу сказать, что я пастор. Я продолжала улыбаться.