Pasternak
Шрифт:
Голову с разорванной грудью выкинуло на берег. Помогая себе ручками, синий урод спешил к воде. Льнов выстрелил из двух стволов самопала. Крупная дробь увязла в мостревой голове, но не развалила ее. Живучесть существа была поразительной. Увидев вновь целящегося Льнова, мострь взвыл свое «буда!» и плюхнулся в озеро.
Когда Льнов подбежал к берегу, мостря уже не было. Он исчез в песчаном дне. Кишки, нижняя часть живота с крошечными гениталиями мужской особи и кривыми жирными ножками плавала на поверхности.
Льнов
К вечеру Льнов добрался до скита. Досада, разъедавшая сердце после бесславной охоты на мостря, сразу исчезла, едва донесся низкий шум Устени. Льнов приблизился к гостеприимно распахнутым дверям скита, зашел внутрь и увидел дедушку Мокара.
Он выглядел так же, как и двенадцать лет назад, седовласый, бородатый, лежал в своей выгоревшей куртке и штанах, заправленных в тяжелые кирзовые сапоги. Ветер бормотал в старике тихие слова о рае.
Льнов присел рядом и почувствовал, как устал за последнее время. Опять вспомнился тот страшный путь с дедушкой на плечах, через лес…
Они пошли на охоту, и посреди дня дедушка вдруг лег на землю и сказал:
— Засыпаю я. Смертью. Не дотяну до хаты. А до Тригорьева скита идти ближе, неси меня туда. Видно, так и должно было случиться, раз я нашел его, чтобы мне в нем и лежать. Спеши, Васька, чтобы я раньше не уснул.
И Льнов, закинув дедушку на плечи, бежал без передыху несколько часов. Уложил его в ските. Дедушка некоторое время дышал, потом затих. Льнов напряженно вслушивался, когда же он оживет ветром, но дед лишь коченел и молчал. Когда Льнов с горечью осознал, что дедушка просто умер, произошло необычное.
Дедушка глубоко вздохнул и выдул слова: «Светлы лики, красной весны лучики… Синица нежная, голубое перышко небес… Лесной карась, золотой князь…»
Так появился говорящий мертвец — дед Мокар.
Льнов взял дедушку за руку, прижался к ней щекой. Так он просидел до вечера. Солнце уже опустилось за Устень, а Льнов в ласковой полудреме все слушал воздушные речи — то слова, то просто нежные гласные звуки.
Неслышно сменился ветер.
«И… и… и…» — стал неожиданно заикаться дедушка. Потом отчетливо сказал: «Падаль!»
Льнов вздрогнул и проснулся. Слово не было райским.
«И… и… и падаль!» — повторил мучительно дедушка. «И падаль! И.. и… и падали! И… падали… два башмачка! Падали два башмачка!» — закричал мертвец.
Льнов, не понимая, что происходит, вскочил, хватая обрез.
«Пастор!» — завывал во рту дедушки странный ветер. «Пастор Нак!»
Вихрь снаружи подул какой-то немыслимой свастикой, захлопывая все четыре двери одновременно.
Сквозняк оборвался. Дед Мокар замолк.
На глазах Льнова родные дедушкины черты исказились,
Сухие кости ног переломились, и кирзовые сапоги грохнули подошвами об пол.
Часть II. Отцы
1
— Ну, кто, бля, утаил серебряную ложку? — дядя Коля как саблей замахнулся пиковой дамой.
— Ходи уже, бля, а не пизди! — недовольно сказал небритый сорокалетний Михалыч.
Юные Толик и Степа, играющие вдвоем на прикупе, посмотрели на сидящего рядом парня:
— Давай, Леха.
— Я свои две взятки по-любому возьму, — парень сбросил десятку.
— А я и не спорю, — рубанул по столу черным валетом дядя Коля, собирая последние козыри.
Парень подмигнул Михалычу:
— А ты, батя, влетишь на минус четыре.
— Он нарочно, гад, «Сталинград» загадал, — буркнул Михалыч.
Дядя Коля засмеялся, обнажая съеденное олово зубов.
К столику неслышно приблизился молодой человек. Он был одет в черный костюм и белую рубаху с галстуком, в руке сжимал толстую книгу.
— Здравствутье, ребьята, — сказал он с сильным акцентом и широко улыбнулся. — Всье в картишьки тужитьесь?
— На толчке тужатся, мудак, — грубо сказал Толик. — Русский язык сначала выучи! Карнеги хуев!
— Точно, — подхватил Степа. — Уебывай в свой Макдоналдс, говно американское!
— А что делают в картъишки? — подошедший продолжал улыбаться. — Мне очень интьйересно!
— А че вы с ним так? — тихо спросил Леха Михалыча.
— Он, пиздюк, часто здесь появляется. Буржуйский поп. К религии склоняет.
— Дуются в картишки, — ответил дядя Коля. — Но так уже не говорят.
Иностранец внимательно слушал и улыбался.
— Это плохо дутсья в картишки, аминь. Убиват козла тожьйе плохо.
— Забивать козла! Мудачина! — крикнул Толик.
— Аминь. Ви такие славние. Очень интьйересно, а верьйите ви в бога?
— Опять за свое, — вздохнул дядя Коля. Повернулся к Лехе. — Достал, бля. Каждую неделю приходит. Такое несет, за год не высрешь.
— Не, мы не верим в бога, — за всех ответил Степа.
— О, это опасно! Гореть в аду так больно, аминь! Если ви не против, я расскажу вам из Евангелие. Аминь или нет?
— Валяй… — сказал дядя Коля.
— На хуя? — скривился Михалыч. — Он теперь не отъебется.
Толик и Степа закивали.
— Да весело будет, — подмигнул Лехе дядя Коля.
— Давай уже! — разрешил Михалыч. — Только быстро.
— Ой, это так здорово, что ви согласни, аллилуйя! — обрадовался американец. — Боженка сейчас смотрит на вас и радуется, и рукой машет: «Хеллоу, люди!» И мы ему тоже: «Хеллоу, боженка!» — он нежно посмотрел на тучку и помахал ей рукой.
Толик и Степа заржали.