Пассажир «Полярной лилии»
Шрифт:
Петерсен заметил, что прыщ на лбу пассажирки побагровел, пересохшие губы потрескались. Да у нее жар!
— Нет, это невозможно! Отвечайте же, почему без захода? Когда следующая стоянка?
— Завтра вечером в Хаммерфесте.
Катя вцепилась в него, и он почувствовал, что ее бьет дрожь.
— Но тогда…
Девушка провела рукой по лбу, болезненно поморщилась и умоляюще простонала:
— Кто остался на борту?
— Все, кто был. Вернее, исчез только один — некий Петер Крулль.
Петерсен
В то же время он сознавал всю исключительность момента. Собеседница на пределе. Страх и шторм сломили в ней всю волю к сопротивлению.
Но не дай ему Бог произнести хоть одно неосторожное слово! Она еще способна напрячься, обрести былое присутствие духа.
С Петерсена капала вода — на нем было мокро все: и кожанка, и большие сапоги, в которых ноги его казались живыми колоннами.
— Я могу передать Вринсу ваше поручение. Из-за найденных у него денег он фактически под арестом. А в Хаммерфесте будет передан…
— Нет! Нет! — вне себя крикнула Катя. — Замолчите! Дайте мне сказать! Вернее…
Она озиралась вокруг, словно ища, за что ухватиться.
— Во-первых, его привлекут к ответственности за кражу. Во-вторых, он обязан будет доказать, что не имеет ничего общего с неким Рудольфом Зильберманом.
Девушка отступила на шаг и неприязненно посмотрела ему в глаза.
— Вы о ком?
— Об убийце Мари Барон, убийце и племяннике советника фон Штернберга. О Рудольфе Зильбермане, инженере из Дюссельдорфа, едущем на «Полярной лилии» под чужим именем.
Катя села. И — странно! — стала так спокойна, что капитан даже испугался.
Она сидела в двух метрах от него, опершись локтем на стол, где еще стояла пустая бутылка, и, опустив голову на руку, смотрела себе под ноги.
— Что вам еще известно?
Она отбросила упавшие на лицо волосы, машинально поискала рукой сумочку, чтобы достать папиросу.
Но сумочка, видимо, осталась в каюте.
В этот момент пароход так качнуло, что Катя упала бы вместе со стулом, если бы не успела уцепиться за стол. Петерсену и тому пришлось схватиться за дверной наличник.
Заревел гудок. Капитану не терпелось вернуться на мостик. Перед глазами у него неотступно стоял черный океан, в котором он должен разглядеть Шервейский буй.
«Еще минуту», — мысленно дал он себе срок и продолжал:
— Зильберман в сопровождении какой-то женщины бежал в Гамбург, где сел на «Полярную лилию», совершив буквально чудеса, чтобы сбить полицию со следа. Придумал даже мифического пассажира.
Девушка нервно рассмеялась.
— Ну, дальше!
— От самого
— Перестаньте!
От недавнего спокойствия Кати ничего не осталось.
Она раздирала ногтями голубоватый носовой платочек.
— Дайте мне поговорить с Вринсом, капитан. А еще лучше… Нет, бесполезно. Теперь все бесполезно.
— Зильберман ваш любовник, так ведь?
— Перестаньте! И уходите.
— Отвечайте.
— Да нет же! Ничего вы не поняли. Идите.
— Кто же он?
Девушка была так издергана, что малейшее прикосновение — и она подскочила бы на стуле. Ее потрескавшиеся губы судорожно подергивались.
— Зачем все это? Слишком поздно.
— Вы можете предотвратить новое преступление!
— Умоляю, оставьте меня. Пощадите! Клянусь вам, не могу… Скажите Вринсу… И поверьте: он не виноват ни в чем, в краже — тем более. Скажите ему… — она подбирала слова, затравленно озираясь, — что все кончено и он может…
— Что?
— Ничего. Ничего я не знаю. Разве вы не видите, что я на пределе, что у меня… Уходите! Тем хуже!..
И, повалившись пластом на банкетку. Катя обхватила голову руками и неудержимо разрыдалась.
Гудок ревел с необъяснимой настойчивостью.
Глядя на фигурку Кати в черном, на ее белокурые волосы, Петерсен все еще колебался. Задерживаться он больше не мог, он охотно оставил бы здесь кого-нибудь вместо себя, например Эвйена, — пассажирка не на шутку его тревожила.
Однако спускаться в каюты было уже некогда.
Он поднялся на мостик, и по пути его дважды накрывало волной. У рулевой рубки Вринс, не дожидаясь вопросов, задыхающимся голосом выдавил:
— Слышите? Вон там…
Голландец указал рукой в пространство:
— Шум машины… Явно один из рудовозов… Дважды ответил, потом замолчал…
Пальцы его вцепились в ручку гудка. Оба судна тонули в таком вихре снега, что если бы на них и обнаружили встречные огни, все равно было бы слишком поздно.
— Шестьдесят оборотов! Сорок! — скомандовал Петерсен.
Даже лоцман, ходивший на этой линии тридцать лет, и тот больше не скрывал беспокойства.
— Эти англичане плюют на все правила… Да где же они, наконец!
Если бы не шторм, англичане услышали бы его слова, потому что в ту же секунду меньше чем в тридцати метрах от судна проскользнул красный огонь.
С «Полярной лилии» различили туз пик на белой трубе и ярко освещенный ют.
Не обращая внимания на воду, струившуюся по одежде, Вринс с вымученной улыбкой отер лоб мокрым платком, словно пот досаждал ему больше, чем ледяные брызги.