Пасифик
Шрифт:
— Я бы ещё пожил, — откровенно сказал Хаген.
Алоиз Райс рассмеялся, негромко, но от души. Вслед за ним захихикали остальные — дробно, горохом, по цепочке, в кулачок, в перчатку. Только Улле холодно наблюдал за происходящим, поджимая губы, когда сухонький локоток лидера ударял его в бок.
— Айзек, а вы в своём репертуаре: стреляете по всем целям сразу! Что вы задумали? Допустим, красавец-мастер воспроизводит вашу логику формирования — я сужу по прогрессу в его обучении. А что представляет второй? Обновлённую версию? Или её противоположность?
— Полуфабрикат,
— Ну ничего, — успокаивающе проговорил лидер. — Ваша первая правая рука поработает над второй и доведёт дело до конца. Не так ли, мастер Йегер?
— О да, — процедил Франц. — Я доведу. Могу поклясться!
Кальт нахмурился. Лишь дразнящее прикосновение нервного тика — не улыбки! — выдавало овладевшую им растерянность. Обострившимся эмпо-чутьём Хаген мог уловить тяжёлый телеграфный пульс лихорадочно бьющейся мысли:
Я ошибся? Ошибся. Но где?
***
— Я не закончил, — с тоской произнёс доктор Зима.
Башню качало.
Хаген закрыл глаза и всё равно чувствовал, как над головой, этаж за этажом, набирает размах гигантский маятник, обращенный грузилом к небу. Небо представлялось далёким и условным, отгороженным чередой сводчатых перекрытий. Пасифик был опять недоступен, его зов не пробивался сюда ни точкой-тире, ни созвучием. Как страшно погибать в подвале! Хаген прислушался к плещущему шуму, создаваемому током крови, напряг мышцы — мы здесь, мы здесь! — нырнул в ухающую пустоту желудка и ниже, вдоль каждого изгиба, каждой косточки. Всё исправно, всё в готовности, всё с затаённым трепетом ожидало последнего сигнала от остывающего каменного сердца.
Умрём в один день…
— Сойдите с эшафота, Йорген! — с досадой бросил Кальт. — Не видите — здесь уже занято. Впечатлительный техник! Я снял терминальную синхронизацию. Твою тоже, Франц. Станцуете, как придётся. Стукаясь деревянными лбами всем на потеху.
Он совершенно овладел собой и с недовольством рассматривал наручники, мешающие принять удобную позу.
— Щедрый подарок, — оценил Райс. — Значит, ваши мастера свободны?
— Освободятся, когда доиграем зингшпиль. Не раньше.
— Неужто вы стали сентиментальны, Айзек?
— В первую очередь, я практичен. Ценю свой труд и не трачу материал впустую. Слышали свист, мой лидер? Это опять был намёк, глянь-ка — шалунишка полетел обратно! Пора заканчивать, я устал! Надеюсь, мне дадут выбрать способ?.. По крайней мере, уж это-то я заслужил.
Он и впрямь выглядел почти прозрачным от утомления. Бессонные ночи по очереди расписались на его лице, добавив теней и впадин, притушив огонь, нет-нет да прорывающийся сквозь подтаявший ледяной панцирь. Сейчас он казался уязвимее конвоиров, и тем приходилось быть начеку, чтобы при необходимости успеть поддержать высокое, но хрупкое тело.
— Мы уже выбрали, доктор, — сказал Улле.
— А я спросил не вас. Закройте рот, Мартин!
— Боюсь, что райхслейтер прав, — с почти натуральным сожалением сказал Алоиз Райс. — После всего, что вы здесь наговорили… Ведь это
Поднявшись с места, лидер мелкими, семенящими шажками приблизился к тераписту, попытавшемуся отстраниться. Не получилось — рослые молодцы вытолкнули его вперёд, крепко схватив за плечи, заставляя стоять смирно. Соломенный волк, Гюнтер, отделился от стены и грациозно скользнул ближе, дирижируя невидимым оркестром.
— Прекрасно, — сказал Кальт с отвращением. — Я понимаю… Кто бы мог подумать, что «спасибо» окажется таким полновесным! Пиф-паф? Ха!
— Нет-нет, Айзек! — возразил маленький человек, осторожно дотрагиваясь до вздымающейся груди тераписта, словно желая утихомирить опасное, хоть и прирученное животное. — Всё намного, намного интереснее.
— Да неужели?
— Ценность, доктор. Вы же сами меня учили. Я учил вас, а вы меня. Вы уважаете свой труд, так почему думаете, что я не уважаю свой? Когда-то я подарил вам второй шанс и не пожалел — вы многократно себя окупили. Однако сейчас, когда ваша отрицательная ценность начала перевешивать положительную, мы просто вынуждены принять меры…
— Догадываюсь, кто калибровал весы, на которых вы распластали мою ценность!
— Милый доктор…
— Продолжайте составлять некролог, я больше не стану вас отвлекать. Кто ещё с такой точностью определит, чего я заслужил — пули или верёвки? Проверьте гири! Ваш хитрован-бухгалтер наверняка сэкономил и подменил чугун пластиком. Загляните ему в карман. Хайль, Алоиз! Чудный день: мы начали с дружеских попрёков и договорились до государственной измены! Это премия за несколько лет работы? Я бы обошёлся шоколадной медалькой. Так что у нас на повестке дня? Виселица? Электрический стул? Стенд? Но для него нужны умелые руки, а не псевдоподии и ложноножки, что растут из задниц ваших столичных мясников!
— Вы слишком критичны, доктор. Жаль, что мастер Хаген пока не до конца освоил программу. Он мог бы нас выручить.
— Мастер Хаген вряд ли способен нарезать колбасу без трафарета и указаний сверху. Да, очень жаль.
— Ну хорошо, несносный вы упрямец, — ласково сказал лидер. — Мои руки для вас достаточно умелые?
— А, — выдохнул Кальт. Уголок рта судорожно дёрнулся в привычной имитации усмешки. — Каждый больной мечтает вскрыть своего врача. У вас умелые руки, мой лидер. Ни в чём себе не отказывайте. Лично я поступаю именно так.
***
Электронное время бесшумно тикало, перетекая из браслета в браслет. Хаген украдкой взглянул на свой — фальшцифра семь в окружении фальшсекунд. Семёрка — кто её придумал? То ли дело пять-сорок пять!
Тиш-ше. Райген-райген. «Руки к солнцу, руки к центру мира…» Он понял, что дрожит. Дрожь начиналась где-то у щиколотки и распространялась выше, по нервным струнам, заставляя вибрировать колени. Рядом вибрировал Франц. Хаген скосил взгляд и поймал косой ответный. Кажется, теперь их деревянные лбы мыслили одинаково.