Пасифик
Шрифт:
— Да любой. Хр-р… — Илзе изобразила всхрапывание, затряслась и завела глаза.
— Э… ну…
— Бдыщ-та-дамм! — она больно ущипнула его с двух сторон, имитируя разряд. — Плохо, плохо, плохо, техник!
Он зашипел, завертелся ужом, но всё-таки прихлопнул расшалившуюся мышку, вторая же продолжала кусать за спину.
— Да с-стой же! Масочная оксигенация… интубация? Морфин? Ай-уй-я! Кардиотоники? Э-э…
— Э, — прервала его мучения Илзе. — Испортили материал. Пфуй, техник!
— Не «пфуй», а «пфе».
— У нас в Хель говорили «пфуй». И бдыщ-та-дамм на сто единиц!
— У
— Хорошо быть важной шишкой.
— Хорошо, — согласился Хаген, тускнея.
Впервые получив «бдыщ-та-дамм» единиц на сорок, судорожно впиваясь зубами в пружинящую от нажатия резиновую каппу, он только и думал о том, как опозорится в следующий раз под насмешливыми взглядами обучающих сестёр. Мочевой пузырь сводило спазмами, всё тело мелко тряслось и, едва опомнившись, он испытал такой дикий страх, что задёргался в фиксаторах, причиняя острую боль закованной в биопластан, собранной по кусочкам кисти. А они стояли и смотрели, как двумя днями позже смотрел он сам, в то время как его руки — левая уверенно, правая ещё не вполне — делали тампонаду экспериментально вызванной гнойной раны.
Эмпо-сволочь! Мясник!
«Но я пока никого не убивал. Исправлял то, что натворили другие». Он вздохнул. Небо было ультрамариново-ярким, жестким и тоже насмешливым, без единого облачка. «Я бы нарисовал хоть дымку, белесый отсвет, прозрачный, словно проталина во льду. И станет похоже. Пасифик-Пасифик. Я мог бы жить, а Илзе спала бы в соседней комнате и прибегала бы, босиком, в одной сорочке, когда я начинал кричать…»
— Отёк лёгких, — проговорил он задумчиво. — Как это, наверное, страшно — отёк лёгких.
— Это как пытаться дышать водой. Не надо представлять. Юрген?
— Наверное. Но я не могу не представлять. Я…
— Эмпо, — произнесла она понимающе, как будто это всё объясняло. Как будто это объясняло, почему небо такое яркое, а солнце такое жёсткое, а сам он — такая сволочь.
***
Собрание начиналось ровно в полдень, но транспорт прибыл заблаговременно. Клаксон разорвал спёртую аквариумную тишину. «Приехали!» — воскликнула Илзе, помогая ему подняться и начиная охлопывать со всех сторон. — Вот тут ещё. Да погодите же! Надо ещё…» — «Ладно, ладно…» — он мячиком запрыгал вниз по лестнице, посылая воздушный поцелуй выглянувшей на шум встревоженной Берте.
Кальт уже покинул салон и стоял около машины. Без пальто и, разумеется, без форменного кителя, даже без привычного халата, просто в серебристой рубашке и тёмно-серых, по уставу, брюках. Порывистый ветер ерошил короткие, проволочные волосы с отблеском револьверной стали на висках. В глазах тоже что-то такое блеснуло, когда он скомандовал: «Йорген, ко мне!» и поманил пальцем.
Вуф-вуф, мой доктор.
Хаген подошёл к нему.
— Вас что, корова жевала? Садитесь, сейчас отправимся. Через пару минут. Только сделаю кое-какие распоряжения и проверю, как там мои пряничные часики. Вдруг случилось чудо, — тик-усмешка, и терапист легко взбежал по ступеням.
Хаген переглянулся с Францем. Гипсовый охотник пожал плечами. Отогнулся назад, вручную
Он тоже был при параде, выглаженный, новёхонький, сияющий как свежеотчеканенная монетка. Совершенный экземпляр норда без единой обезьяньей чёрточки. Даже ресницы вписались в образ, создавая ощущение полноты свойств — отполированная со всех сторон, изящная как музейный экспонат модель новейшей военной техники, хитрое изделие со множеством функций. Масштаб один к одному. Хаген поддёрнул брюки, с удивлением обнаружив на штанине брызги уже подсохшей грязи.
— Чучело, — сказал Франц, перебрасывая ему электростатическую щётку, которую запасливо хранил в бардачке вместе с леденцами, батончиками концентрата, самодельным кастетом и неизменной колодой карт.
— Спасибо.
— С тебя причитается.
«Я мог бы жить здесь, — думал Хаген, медленно водя по загрязненным местам потрескивающей губкой. — И очень просто, почти натурально. Работать и учиться, укомплектовывая себя базовыми, специальными, дополнительными модулями Хель. Всё более теряя человеческий облик до тех пор, пока — бдыщ-та-дамм — окончательно не перестану слышать тихий, ускользающий, но всё ещё различимый, дробный, в такт ударам… Нет, не перестану. А время, что ж, время — фикция, обманка, фокус из фокусов…»
Франц наблюдал за ним через зеркало заднего вида. Внимательно, безотрывно, словно намеревался позже воссоздать портрет по памяти. Молчание сгущалось, становилось нестерпимым. Не думать, главное — ни о чём не думать! До назначенной даты осталась одна шоколадка и один имбирный пряник. Зубчатые колёса разогнались так, что сыпались искры. Оставалось надеяться на превышение контактного напряжения да на подземные работы, развиваемые ведомством Улле.
Сегодня? Может, нет, а может, да.
Жизнь — мозаика.
— Волнуешься, солдат?
— Ни капли.
— Врёшь! Программа не пошла тебе на пользу. Но я о тебе позабочусь, погоди чуток.
— Мечтай, — позволил Хаген. Он крепко придерживал свою невыразительную, аморфную личину, но всё под ней пело, танцевало, свивалось клубками от предвкушения.
Чёрта с два. Между нами — доктор Синяя Борода с кровавым ключом от запертой комнаты.
Терапист стоял на крыльце, беседуя с зардевшейся Илзе. Он что-то сказал, и она кивнула. Потом речь, по всей видимости, зашла о погоде. Илзе опять кивнула, улыбнулась и замоталась в толстенную косматую накидку, шкуру синтетического медведя. Холодно. Прекрасный день!
Одинокое облако, толстолобый воздушный корабль, важно рассекало лазурные воды. Стоящие на крыльце запрокинули головы. Высокий, синеглазый Кальт тянулся к небу как поликристаллическая солнечная батарея. В треугольнике расстёгнутого ворота помаргивала солнечным зайчиком впаянная в тело пластинка. Иногда терапист дотрагивался до нее, как будто проверяя, не исчезла ли она. Не исчезла. Напротив, органично дополнила его облик, словно кожа потихоньку таяла, а сквозь неё начинал просвечивать изначальный стальной каркас в расплаве охлажденного кремния.