Пасифик
Шрифт:
— Мне интересно, — сказал Хаген.
И опять выбил десятку. Терапист издал глухой смешок и крутанулся в кресле, разворачиваясь к собеседнику. От васильковой рубашки его глаза приобрели насыщенный синий цвет. Если не принимать в расчёт синяки на запястьях, получалось, что воспитательная программа пошла мятежному доктору на пользу: выглядел он значительно бодрее и адекватнее, чем до неё.
— Лидер закрыл это направление, увы и ах. Вы заинтересовались слишком поздно. Мне придётся опустить руки и сложить инструменты. Верите?
— Нет, — ответил Хаген в тон ему. — Что-то
— Нулевик по эмпо — это я, — деловито сказал Кальт. — Вполне себе реальный, как видите. И свои возможности я знаю. Они велики, но в сложившейся ситуации недостаточны. Ведь я тоже отравлен Территорией. Нет, мой злоязычный техник, я замахнулся на большее. Я хочу… Ну же, Йорген, напрягитесь! Я хочу…
— Найти того, кто не отравлен?
— Создать человека без ложной памяти. Да-да, создать. Очистить буфер, пропылесосить и вытрясти половики. И ваши, и мои выкладки показывают, что ложная память и пагубное влияние Территории — тесно связаны. Что толку, что мы расширим жизненное пространство, если содержимое черепной коробки располовинено этой ползучей дрянью? Мы делаем шаг на север, а дрянь наваливается нам на плечи. Нет-нет, Йорген, есть память и ложная память, мы выходим из Саркофага с хорошим запасом технической памяти — и с ядовитым грузилом, тянущим на дно все наши смелые проекты. Вы знаете, что заготовки не улыбаются? Не умеют. Это ли не знак?
— Заготовки?
— Брёвна, — нетерпеливо пояснил Кальт. — Материал. То, из чего на Фабрике делают людей.
Он поднялся и заходил по комнате, расправляя плечи. Высокий, стремительный, наполненный пульсирующей энергией, он напоминал ракету, готовую к запуску, но не вполне определившуюся с направлением полёта.
— Они уже люди, — сказал Хаген. — Люди, которые ещё не умеют улыбаться.
Он мысленно перенёсся на Фабрику. Заготовки людей стояли у фургона, соприкасаясь боками, но вряд ли замечая друг друга. Расслабленность на их лицах была почти идиотической, но какой-то особенный свет, отпечаток уже утраченного знания придавал им осмысленность и трагичное внутреннее достоинство. Однако этот свет замечал только он. Кальт смотрел на мир через призму воли, неудивительно, что материал был для него всего лишь материалом, слепым человеческим пластилином, безгласным и бесправным, нуждающимся в формовке.
— А что есть человек? Прежде всего, люди обладают полезностью. Ценностью для Райха. Ну, что вы кривитесь, Йорген, это примитивный, но очень удобный критерий. Не нравится — предложите лучше! Что у вас есть, кроме ценности, горсточки инстинктов и этой глупой, ослабляющей, дезориентирующей, атавистической способности эмоционально сливаться с обезьяньим стадом? Да-да, я про ваш эмпо. Адаптация, Йорген! Посмотрите, мы же чертовски неадаптивны!
— Что? — перепросил Хаген. Этого он не ждал.
— То. Неадаптивны.
— Потому что не умеем улыбаться?
— Потому что не умеем ничего! Техники — ха! Работа на конвейере — ещё не техника, а орудийное поведение, обезьянья возня! Мы технораса? Мы раса обезьян, играющих доставшимися по наследству орудиями.
— Нейтралы могут иметь детей, — напомнил Хаген, на свой страх и риск пересиливая пресловутую горсточку инстинктов. Атмосфера накалялась, но молнии пока не проскальзывали. Возможно, сказывалось отсутствие Франца.
Чёрт возьми, чем занимается Франц?
Философией? Ох, вряд ли.
— Это юг, Йорген! Почему я опять должен растолковывать вам азы? Вы вообще проглядывали партийную литературу, прежде чем открывать рот? Для вас, бездарей, создан целый Отдел Пропаганды, а вы читаете лишь свою макулатуру по эксплуатации электронного вычислителя. Нейтралы плодятся, но они тупиковое звено, хилое, нежизнеспособное, лишённое воли, подмятое и заражённое Территорией.
— Вы так серьёзно относитесь к пропагандистским текстам? — недоверчиво спросил Хаген.
— Да потому что я помогал их писать! Вот этими руками разбирал ваших нейтралов на детальки и сравнивал их с детальками истинного норда. Сравнивал биологическую полноценность каждой детальки. Вам в разжёванном виде дают выводы мощной теории, теории жизненного пространства, а вы плюётесь, потому что разжёванное для вас недостаточно элитарно, а ознакомиться с предпосылками и вводными не хватает ни желания, ни пороху! Вы и ваше смешное Сопротивление, так и не вылезшее из детских штанишек. Умеющее только шмалять из рогатки во всё, что кажется им похожим на власть. Погодите, станете мастером — они шмальнут и в вас! А пока вы недостаточно статусны, имеете отличный от нуля шанс отхватить по морде. Потому что глупость не разбирается — она реагирует. А из-за вшитого в мозги резервуара ложной памяти реагирует неадаптивно!
Ловушка захлопнулась. Пространство вновь сложилось кольцами вокруг злополучного дивана, электронное время вернулось к неизменному значению, ртутный термометр заколебался между полюсами, а Хаген привычно перестал дышать и шевелиться, пережидая бурю, которую сам и вызвал.
— Нас преследует вырождение, — сказал доктор Зима, — и семя вырождения — в наших же головах! Как работает Саркофаг? Почему он расположен практически на Территории? Кто вообще его создал, этот Саркофаг? Вы боитесь Знаков на небе, а не боитесь вопросов, которые подмигивают вам из каждой чёртовой щели? И знаете, что самое забавное? Что они подмигивают только мне. И вам.
Он наклонился, сверкая глазами и сцепив руки в замок за спиной, словно был не уверен в своих ресурсах самообладания.
— Я не знаю, что происходит, Йорген, но знаю, что могу сделать Райх жизнеспособнее! Я могу сделать так, чтобы он размножался и воспроизводил себя! И если здесь, в этом месте, отказывает и сбоит классическая наука, значит, я создам неклассическую! Ещё бы урезонить кучку идиотов, которые отвлекают от решения действительно значимых вопросов своей суетливой. Обезьяньей. Вознёй!