Пасифик
Шрифт:
— Сколько лиц, столько жизней, — философски заметила сестра Кленце и приглашающе похлопала ладошкой по свободному стулу.
— Ах, если бы, — возразил Франц, улыбаясь. — Присядь-присядь, не засти свет! Если не желаешь слушать меня, послушай хотя бы даму.
— Мальчики-мальчики, — хихикнула сестра Кленце. Кажется, она была уже немножко навеселе.
— Ну ладно, — сказал Хаген.
Двигаясь подчёркнуто медленно, он приблизился к столу, обошёл его и опустился на стул рядом с Францем.
Тоте зааплодировала.
— Вот теперь хорошо, — сказал Франц. — Давно
— Красивый, — нежно сказала Тоте. — И скоро будет мастером.
— Если не свернёт себе шею. А он свернёт.
— Сначала я сверну шею тебе, — сказал Хаген. — Нога-то не болит? Мне тут подсказали, ты её ушиб.
— Нога не сердце, заживёт моментально. Богнер, не опускай, держи его на прицеле! Наш солдат слегка не в духе, я сломал один из его карандашей. И ладно бы любимый, а то так, расходник, из дешёвеньких. Маленький рабочий вопрос, а сколько претензий!
Их взгляды пересеклись.
— Ты достойный ученик, — признал Хаген. — Самый лучший. Идеальный. Выставочный образец.
— Какой хитрый, — усмехнулся Франц. — Наливай-наливай, не заставляй себя упрашивать! Что там у нас по плану? «Не хочу», «не буду»?
— Он выпьет со мной, — пообещала Тоте. Наполнила рюмку и предложила:
— Чокнемся, коллега?
— Уже, — сказал Хаген. — Непоправимо. Жаль.
Он вновь превратился в антенну, но принимал только шаловливую, подмигивающую лазерную иголочку тоте-импульса и низкий вибрирующий франц-сигнал, сбивающий и подавляющий его собственную несущую частоту.
«Отличные огурчики! — восхитилась сестра Кленце. — Почти натуральные. А кто-то ещё фыркал по поводу гидропоники. Леопольд, попробуйте!» «Благодарю! — улыбаясь в усы, прошелестел Шефер. — Я рыбки…» Зазвенели приборы. Вверху громыхнуло, раскатисто и гулко — неужели опять? Хаген сплёл пальцы и уставился на них, отмечая побелевшие углы и налившиеся кровью лунки ногтей.
Что-то происходило. Какие-то атмосферные сдвиги. Зря он издевался над погодой: метеоявления — великая вещь. Грозовые тучи сгущались за спиной. Франц рассказал анекдот о блондинке и полисенсорном сканере. Сестра Кленце прыснула, Тоте нахмурилась. Эстафету подхватил терапист из спецбригады. Его байка про случай на выезде имела всеобщий успех. «А вообще, их надо глушить сразу, — вдруг посерьёзнел Лютце. — Разговоры ещё разговаривать…» Электрический свет заставлял предметы отбрасывать тени вдвое больше их роста. «Что-то ты невесел, солдат, — шепнул Франц, придвигаясь ближе и обдавая его ароматом перебродивших ягод. — Чего-то ждёшь?»
— Сейчас меня вызовут к доске, — задумчиво сказал Хаген и не ошибся.
Одна из теней на стене никак не могла определиться с размерами. Она бы желала занять всё свободное пространство, но вспоминала о законах физики и нехотя сокращалась, разбрасывая по укромным уголкам хмурые теневые зайчики.
— Йорген, — сказал доктор Зима. — Зайдите ко мне! Вам придётся кое-что объяснить.
Глава 16. Техник-исследователь
Ветер,
— Проходите, — пригласил он, не оборачиваясь. — И закройте дверь плотнее.
Кто-то отключил автоматику. Хаген с трудом задвинул панель, поймав напоследок нестройное «хох» под аккомпанемент заливистого женского смеха. Теперь ему хотелось обратно. Даже если для этого придётся выслушать ещё одну мерзотную историю из жизни спецбригад. Даже если для этого придётся чокнуться с Францем. Всё-таки лучше, чем… чем…
Он не додумал — замёрзли мысли.
Белая фигура наклонила голову, прислушалась.
— Там весело, не так ли?
— Очень. Ваши запасные руки пьют и развлекаются.
— А вы опять взошли на эшафот, Йорген? Могли бы выпить и развлечься. Теперь поздно: я здесь — конец веселью. Тик-так. У них есть время до полуночи. У вас — нет.
Нет, нет, подтвердили электронные часы. На чёрном экране мигала рубиновая двойка, и ноль и ещё одна цифра, пузатая, с вензельком наверху, и наверняка это имело отношение ко времени, но какое — неизвестно.
Я должен вспомнить что я должен вспомнить…
— Тик-так, — тихо приговаривал терапист, листая пальцем чёрные страницы с медицинской абракадаброй. — Тик… так… Да. Так.
«Так, — думал Хаген, пока озноб боролся с онемением, а надежда с отчаянием. — Я замерзаю. Так. Вспомнить. Что. Хотел. Уйти. Нельзя. Так. Нельзя… так…» Его затрясло. За окном плескалось и ворочалось ночное шумное море. Айсберги и торосы. Ледяные брызги. Кальт мурлыкал себе под нос. Он ничего не замечал. Он замечал всё.
— Вам холодно?
— Нет.
— Нет? — палец замер. — Уверены?
— Холодно, — признался Хаген.
— Шаг вперёд и два назад. Вы осторожны. Но лишь пока я рядом, так?
Он, наконец, обернулся. Хаген ожидал увидеть тень застывшей улыбки, но её не было. О взгляд тераписта можно было порезаться. Плохо дело. И всё же это был он, доктор Зима, каменный и неизбежный, с какими-то фокусами в карманах, запасом ядерного топлива и компакт-календарём на ближайшее столетие.
— По-моему, вы мне рады. Должен же кто-то положить конец вашим безумным фортелям. Вы как ракета со сбитым прицелом, Йорген! Умеете ускоряться? За последние дни я узнал о себе столько нового.
Он дёрнул уголком рта и вдруг оказался рядом, вот уж фокус так фокус! Хаген ахнул, отпрянул — недостаточно быстро.
— Юрген-Йорген, — вполголоса проговорил Кальт, заглядывая ему в лицо. — Мы так не договаривались, Юрген-Йорген! Ничего не желаете сказать? Например, «я виноват»?
— Я не виноват, — прохрипел Хаген. — Но можете начинать.
— В самом деле?
Один металлический поршень придавил его за горло, второй вцепился в сердце. Щелчок, пробой, винтовое замыкание в обмотках! Хаген взвыл, попытался оторвать от себя эту страшную руку и захлебнулся слюной.