Пасифик
Шрифт:
— Я подарю вам карту, — пообещал Кальт. — Только одну. Ваш новый начальник не всесилен, но кое на что способен. Я не могу подарить всю колоду, но одну карту — вполне. Она вам нужна?
— Да. Нужна. Пожалуйста!
— Уверены?
— Да.
— И всё-таки мне хотелось бы, чтобы приняли решение взвешенно. Отложите карты. Давайте, отложите их, полюбуетесь позже! А пока забудьте и посмотрите на меня. Я предлагаю вам дом. Предлагаю вам полноценное участие в исследованиях. Я начинаю — вы продолжаете, так и трудятся в Райхе. Я предлагаю вам быть в курсе всех наших дел. Я
— Давайте, — слабо сказал Хаген. — Валяйте. Вы можете. Меня вы уже свели.
— Хорошо, — мягко произнёс Кальт. — Тогда осталось обсудить последний вопрос. Вопрос лояльности.
***
«Теперь я не боюсь!» — сказала Марта. «Раньше мы делали глупости в одиночку, теперь будем вместе», — сказала Марта. Он сидел и держался руками за живот. Раскалённая струна перепоясала желудок, дёргала петли кишечника. Внутри бушевала война: клетка шла на клетку, рявкали зенитки, взрывались соляные бомбы.
И точно такая же война шла выше. Штурм-группа «Голова» атаковала виски и лоб, поливая их кипящим маслом. «Мне нужен доктор», — подумал Хаген, а доктор сидел в пяти шагах от него, покачивая ногой в щегольском ботинке. «Я не боюсь», — сказала Марта, заключенная в картонном квадратике, свёрнутом в восьмушку. Он всерьёз задумался над тем, чтобы проглотить этот квадратик, но отверг эту мысль: внутри было хуже, чем снаружи.
— Я вас вылечу, — сказал Кальт.
Хаген воспринял его слова с сомнением. И с благодарностью.
— Вы упомянули про лояльность…
— А, — согласился терапист. — Верно. Важный момент. Мои солдатики. Вы поняли, почему оловянные?
— Стойкие? Я не знаю. Почему?
От фальшивого камина распространялись волны жара. Стеклянистая структура воздуха образовала подобие барьера, искажающего черты собеседника.
— Олово помогает предсказывать будущее. Его расплавляют на огне, а потом выливают в воду. Пфф! Получаются занятные фигурки.
— Ерунда.
— Разумеется. А ещё из олова изготавливают электроды. Они часто трескаются, но так уж получилось, что на Территории это самый надежный металл. Физики до сих пор не могут объяснить, но это так. В крайнем случае, электроды из других металлов можно покрывать луженым оловом для лучшей проводимости. Я так делал. Сейчас мы придумали более совершенные решения, но прозвище осталось.
— Нейроматрицы. Для чего они вам? В таком количестве?
— Вы удивитесь, до чего всё просто. Но мы о другом, не отвлекайтесь, Йорген, и не отвлекайте меня. Мы о лояльности.
— Вам ли о ней беспокоиться? — с запинкой произнёс Хаген. Ему приходилось говорить громче, чем хотелось, чтобы заглушить голос Марты и её товарища, того щуплого человечка в очках, которого он чуть не покалечил в Цирке. Человечка звали как-то на «Д», Денк, да, именно, Денк, и был ещё один — въедливый, который всё спрашивал, когда Пасифик предпримет «решительные меры», и его тоже как-то звали — он пытался запомнить имена, чтобы позже передать Инженеру, но вот не смог. Ничего не смог. Кальт не спросил про Пасифик, он ничего не знал про Пасифик, удивительно, но и это могло быть
Сейчас должно быть часа два или три ночи. И новый день. Продолжение каникул. Хаген поискал часы, но глянцевый циферблат на Ратуше показал ноль-ноль, показал пора спать, и он покорно занавесил окна, клюнул освинцовевшей головой…
— Эй-эй, Йорген, не покидайте меня! Мы не закончили.
— Я слушаю…
— Райху нужна благонадёжность, мне — лояльность. Чувствуете разницу? Я забочусь о своих солдатиках, а они — обо мне. Мы разговариваем на одном языке. Вы тоже начинаете им проникаться.
— Да, — отозвался Хаген. Сейчас, в два часа ночи, он был готов согласиться с чем угодно. — Да и да.
— Очнитесь, соня! — приказал Кальт. В голосе его звучала улыбка. — Мне нужна ваша добрая воля, а не горячечный бред. Ну же, напрягитесь, Йорген, откройте ясные глаза! Вы видели моих людей, говорили с ними. Даже успели повздорить. Так каков же ваш вывод? Смог ли я обеспечить должный уровень лояльности?
«Сволочь ты, — пасмурно подумал Хаген, — Уровень тебе… Лояльность тебе…» А вслух произнёс:
— Если под этим красивым словом вы разумеете страх, то да. Без сомнения. Солдатики боятся вас, очень. Почему?
— Любое животное боится палки и кнута. А вот почему боитесь вы? Кнут я ещё не применял.
— Значит, я трус.
— Но вы не трус, — произнёс Кальт раздумчиво. — Не приписывайте себе отсутствующих добродетелей. У вас есть какая-то скрытая цель, но боитесь вы не поэтому. Тут шероховатость, заминка, даже тайна. Микроскопическая, но всё же… Есть тайна, Йорген?
— Нет.
— Есть. А вот у солдатиков нет тайн от меня. Полная лояльность. Признаться, я болезненно отношусь к этому вопросу.
Та-та-тайна — стучал дождь за окном. Поезд миновал переезд и начинал разгоняться. — Та-та-тайна. Так-тайна. Так-тайна.
— Вы что-то в них встроили! — догадался Хаген, внезапно пробуждаясь. Он встрепенулся, распрямился, забыв о недомогании. — Вы! Вы хирург. Что-то сделали с ними! С каждым из них.
— Только с избранными, — уточнил Кальт. — Видите ли, я не люблю работать вхолостую. Мне нужны гарантии. Я хочу быть уверенным в том, что соберу карандаши там, где их выронил. Я оставляю маячки. Крохотные умные устройства на страже жизненно важных органов. Я оставляю свои маленькие кнопочки в разных отделах мозга. Мозг устроен очень сложно, Йорген, даже ваш. Там есть центры удовольствия, но нет чётко локализованного центра боли. И всё же боль можно сыграть — оркестром. Мне не жалко нот для моих солдат.
— Да перестаньте вы, — с омерзением и ужасом сказал Хаген, отодвигаясь от стола, на который облокотился. — Будьте проще! Карандаши, ноты… Так и скажите, что зачиповали их и сделали из них подопытных животных. И хотите сделать то же самое со мной.
— Хочу. Э, куда вас опять повело? Даже если бы здесь был нож, вы всё равно новичок-теоретик в этом виде спорта. Успокойтесь! Сядьте, что вы вскочили? Сегодня всё решает добрая воля.
— К чёрту волю!
— И я…
— И вас тоже к чёрту!