Пасифик
Шрифт:
— Сколько вам лет?
— Двадцать три.
— Двадцать три, — задумчиво повторил людоед. — Возраст мужчины. Но вы лукавите, — он вдруг оживился. — Вам было двадцать три, когда вы приехали. Сейчас вам…
— Это имеет значение?
— Нет, — сказал человек в белом халате. — Это имело значение два дня назад. Увы, союзники закупорили все крысиные тропы. А в Аргентине, наверное, тепло.
— Наверное.
— Что это с вами, Йорген? Вам страшно?
— Да.
— Я эвакуировал бумаги, но не людей. Желаете спросить, почему?
— Теперь уже
— И техник, — сказал начальник, в его глазах что-то блеснуло.
— И техник.
Они помолчали. Кувалда молотила всё чаще, звонче — теперь уже со стороны лагеря: там расстреливали заключенных. На севере и к востоку нарастал глухой, чугунный гул. Полоса прожектора вспорола географический лист, добравшись до Африки с её слонами, саваннами, страусами и бритоголовыми смешными аборигенами, пропитанными солнцем как эбеновые статуэтки.
«О чём я думаю?» Он плыл по глубоководной реке и в водовороте течения мелькали лица, воспоминания, обрывки фантиков — и серый змей, сотканный из бинтов и окровавленных тряпок.
— Вы же хотели стать мучеником.
— Я хотел стать человеком, — сказал Хаген. — Жаль, что не вышло.
Он поднялся со стула, подошёл к выходу и распахнул дверь, заколебавшись на пороге — тень за его спиной вскинула руку. Он шагнул вниз, в яркую черноту, в которой важно шагали страусы, и тётя Лотти нарезала хлеб, прижимая буханку к обвисшей груди, и снег падал так медленно, что свечи Адвента взметнулись и стали прямо, и между ними осветилось лицо — все эти лица, Господи, эти родные, бессмертные лица, которых так не хватает…
Глава 39. Обнуление
Spielzeugmann!
Куклу дёргают за ниточки — она пляшет.
Снаружи разгорался рассвет — а он лежал в темноте чулана, глубоко и часто дыша.
«Скоро я буду мёртв», — сказал он себе. Прислушался — и повторил уже вслух, громче, с окончательной и полной определённостью:
— Я буду мёртв. Скоро.
***
Где она — зона науки и шахматных пледов? Счастливая эпоха безналичных расчётов?
В Коричневом доме царило мрачное запустение.
Сумеречный туман тянулся из подвала сквозь щели, доверху наполняя собой прихожую. Потемневшие дубовые своды впитали его, как ранее — запах серы и аммиака; от клеевой пропитки дивана веяло псиной. Стоящий у изголовья журнальный столик у изголовья почти согнулся под кипой пожелтевших газет. Хозяин не потрудился включить ночник, но Хаген без усилия воспроизвёл в уме эту лаконичную обстановку в разрезе стереометрии, провёл необходимые оси, перемножил — и получил картинку двери.
Дверь, ключ, замок. Всё так
Крупяная позёмка стучала по тротуарным плитам, шуршала листьями. Решётка ворот поскрипывала, как флюгер, мерно вращаясь туда-сюда. Подставка для зонтиков! Из вазы выглядывала голова чёртика с высунутым языком, костяная рука-чесалка — бессмыслица, отвратительная — кошмарно дикая вещь. Сколько их здесь ещё — уродливых, страшных вещей?
Достаточно. Я в Доме Боли.
Он осознавал, что дрожит. Встрепенувшаяся жажда жизни напоминала биение пульса, только более громкое. Это был тот же шум, что слышался у реки рядом с плотиной, гудение и плеск текучей водной массы, разбивающейся пеной о волнорез.
Наверху что-то передвинули.
— Берта, — позвал низкий и звучный голос. — Берта. Вы меня слышите?
Хаген затаил дыхание.
Заскрипели ступени.
Прошёл, наверное, добрый десяток минут, пока Кальт осторожно спускался по лестнице, придерживаясь за перила — не доверяя собственной координации. Пронзительно взвизгнула половица. Случайный луч, отразившись в зеркале, высветил серебристую прядь и отскочил обратно.
— А, Йорген. Прошу прощения. Я немного отвлёкся. Берта…
В узком луче плясали пылинки, от которых щекотало в носу. «Я закричу», — подумал Хаген. Но всегдашний механизм — скрепы из тонкой проволоки — держал челюсти на плаву; он только моргал глазами, изредка встречаясь с другими, подёрнутыми птичьей плёнкой.
— Умерла, — сказал Кальт. — Видите ли, она умерла. Я не успел.
Он взял Хагена на руки и зашагал вверх, ступая на этот раз твёрдо и ни разу не споткнувшись, дошёл до третьего этажа.
Комната Синей бороды.
Лёжа на руках, с запрокинутой головой, Хаген увидел зеркальный потолок — отполированную громаду, с которой таращилось его собственное искажённое лицо. Вспыхнула лампа. Свет ударил в глаза, отразившись от зеркальных поверхностей — блестящих шкафов, наполненных хирургическими инструментами. В центре стоял просторный операционный стол.
— Холодно?
Человек в белом халате успел надеть маску, полностью закрывшую рот. Нарушенная дикция и слой марли смазывали согласные, красная луна за окном поднималась, и в её багряном, странном сиянии фигура врача выглядела острой и тонкой, как шпиль на ратушной башне.
— Берта работала у меня восемь лет.
Он сказал «лет». Не циклов!
— Они живы.
— Что?
Анкерный механизм земли отсчитывал столетия. Солнечные фонтаны Пасифика били прямо в небо, истончённое небо, по которому струилась лазурь.
— Вы фантазёр, — сказал человек, половина его лица кривилась от боли. — Пластичное восприятие. Зефирные замки не здесь, Йорг, их вообще нет, этих зефирных замков, в наше-то время! Собственно, здесь нет и времени. Пока нет. Я планировал использовать вас иначе, но вы опять не оставили мне шанса, невозможный болван. Ни единого шанса!