Пасифик
Шрифт:
Адаптанты. Сопротивление. Марта.
Ради чего?
Он смотрел на этих людей, а они на него и в их глазах не было радости, не было узнавания. Вот он — стандартный человеческий материал, местами подпорченный, оббитый по краям. И ради него ломались копья, скрещивались бумажные шпажки и точки зрения, разбивались оловянные сердца? Осколки и огрызки. Сизые затылки. Тупик. Но что-то же было…
«Пасифик!» — произнёс он вслух, горестно и отчаянно, так что обернулись и эти бритоголовые призраки, и сопровождающие их киборги в чёртовой коже
…выгрузил их на окраине Зонненранд.
Наверное, нужно было что-то сказать. Обнадёжить? Дать указания? Передать весточку Марте? Центра Адаптации больше не существовало. Их прежняя жизнь догорала в утилизационных печах, но вряд ли об этом стоило упоминать. Как и о том, что ради их спасения он поставил на кон очень многое. Практически всё.
И собирался поставить ещё больше.
— Да идите же вы, ей-богу, — сказал зеркальный киборг, помогая замешкавшейся женщине спрыгнуть с высокой подножки фургона. — Что за люди! Честное слово, я вот сейчас возьму автомат и… Быстренько, быстренько!
И они пошли. Гуськом, не оборачиваясь, одинаково уродливые в одинаковых синих комбинезонах.
А киборг подошёл к Хагену. Встал рядом, плечом к плечу.
— Красиво! — сказал он. Потом опомнился и добавил: — Тотен-мастер.
Сумрачное небо кипело заревом, обугливаясь по краям. Раз-и-два-и-три! Колокол Ратуши отзвонил ночную смену, и над стрелой «Кроненверк» засияла электрическая радуга, а прямо над ней, равномерно распределившись по вершине параболы, выскочили три вращающихся пульсара — проблесковые маячки метеозондов. Местная версия пояса Ориона.
— Поедем обратно? — предложил киборг, снимая очки.
При свете фар было видно, что у него чистое, почти детское лицо и печальные, седые глаза.
— Не могу, — сознался Хаген. Письмо ластилось к нему как котёнок. — Но как бы я хотел!.. — он рванул ворот, а потом…
…перво-наперво разделся до белья — уже не привыкать. Содрал с себя всю эту опостылевшую чешуйчатую броню и глубоко вздохнул, жмурясь от облегчения. Вот так-то.
Мыльная плёнка воздушного шара опасно истончилась, сквозь неё проникала рябь и шепотки, голубиное воркование на низких грудных нотах, но он ещё не мог позволить себе вытянуть дрожащий от любопытства палец и ткнуть в эту волшебную молочную завесь, за которой, без сомнения, находилось всё, к чему он шёл так долго.
Сейчас. Ещё чуть-чуть…
Главное не торопиться. Он опять обратил внимание на то, какой дряхлой была рация. Все эти кнопки, верньеры, стрелки, огромные деления, пара железных ручек на массивном корпусе. В прошлый раз едва не отказала проводка, забарахлил изолированный блок питания. По-хорошему, надо бы собраться с силами и, не дожидаясь поломки, перебрать остальное.
Может быть, прямо сейчас?
Рука уже поползла к сумке с инструментами, но он одёрнул себя, мысленно грозя пальцем. Ай-яй-яй, эмпо-техник! Можно лукавить, пресмыкаться, корчить мямлю и пустое место, валять дурака перед Улле, перед лидером, но канифолить мозги самому себе — это уж последнее
Чего же я боюсь? Он подошёл к одёжной груде, вытащил из кармана смятое гармошкой письмо. Разложил на столе, разгладил ладонью. Плотная бумага конверта не позволяла угадать, что скрывалось внутри — открытка или, может быть, извещение. Исписанная чернилами четвертушка — «а у нас всё по-старому и тётя Арлен передаёт привет…» Визитка.
Билет на последний рейс.
Пасифик, напомнил он себе. Я из Пасифика. Или из Хагена? Да нет, какая чушь… Всё так зыбко, но одно следует помнить кристально чётко, по-кальтовски, убеждённо, не сомневаясь ни на миг, иначе сомнут: Пасифик! Миссия провалена, но никто не виноват, задача просто не имеет решения. Ведь это нелепо — обвинять человека в том, что он не справился с задачей, которая изначально не имеет решения? Так делают в Райхе, но не дома. Нет-нет, не дома!
Я боюсь. Он посмотрел на руки — они ходили ходуном. Как глупо.
Ему представился пруд, каких не бывает в Райхе, — большая цветущая лужа прохладной воды. Световые змейки, прожилки изумруда. Детский смех и крики, зайди в воду — по щиколотки, по колени, по пояс, по горлышко…
Ещё немного. Чуточку.
На раз. На два…
Оконное стекло отразило совершенно белое, слепое лицо.
— Я — Пасифик! — произнёс Хаген, сотрясаясь от страха. Он погладил рацию, её тёплый, дышащий, шерстяной бок. Мыльная плёнка мешала смотреть, вспучиваясь в такт дыханию.
— Мама, — сказал он тихо. — Боже мой…
Подождал, пока стукнет сердце…
На раз, на два, на три…
…и вскрыл конверт.
Глава 31. Heiliges Land
Он перечёл два раза и ничего не понял.
Бессмыслица. Мелкий шрифт, серые, с засечками буквы, а свет опять мигал, чадил стеклянной колбой — чахоточная лампочка готовилась испустить дух. Теперь бомбили над Тиргартеном, но создавалось ощущение, что они везде — «Ланкастеры» и «Галифаксы» и великан с молотом наперевес, вышагивающий по Унтер-ден-Линден в подкованных громом сапожищах.
— А вы не читайте! — посоветовала фрау Кленцель. Сама она не распечатывала корреспонденцию с тех пор, как получила извещение о смерти сына. — Послушайте старую, умную женщину. Стоит ли портить зрение?
Удар за ударом. Как близко! Маленькая квартира сотрясалась от взрывов: в буфете звенела посуда, а драгоценный ангелок из мейсенского фарфора опасно приблизился к краю полки. Всё вдребезги, ничего не жалко. Он глядел на свои ладони, озарённые бледным лиловым светом, и видел, как шевелятся линии, образуя развилку, разлом, ветвление.
По щиколотки…
От её жакета пахло спиртом, пахло лекарствами — чудесный, свежий запах, как после грозы с дождём, — он вдыхал и не мог надышаться. Мутная вода несла барашки пены. «Разверни», — шепнула она, и они завозились вместе, срывая обёрточную бумагу. Внутри оказались круглые наручные часы на кожаном ремешке. Он затаил дыхание и рассмеялся, когда секундная стрелка тронулась с места и побежала…
По колени…
— Я видела вас с девушкой. Симпатичной девушкой.