Пасифик
Шрифт:
Ах-ха! Территория не поспевала. У-лю-лю! Хаген закричал, увидев рогатки второго периметра. К ним уже бежали — врассыпную и группами: пятнистые патрульные, и зелёные научники, и чёрные солдаты лидера, Улле, Рупрехта, чёрта рогатого, да кто их там разберёт!..
— Не стреляйте! — сорванным голосом выкрикнул Кальт.
Самый ближний чёрный солдат вскинул пневматик-инъектор. Доктор Зима запнулся, обнял воздух и покатился, извиваясь. Хаген извернулся и увидел его совершенно белое лицо, взглянул вперёд и наткнулся на озверелый, ненавидящий взгляд сквозь бликующее стекло каски. Чёрный солдат размахнулся прикладом… и отлетел сам, а кто-то другой, потный, огромный
«Неси его!» — проревели над ухом. «Кого — его?» — удивился Хаген, но его уже перевернули и куда-то потащили. Носилки трясло. «Да идите вы к дьяволу!» — он вскинулся и получил затрещину. Санитар обернулся к нему и осклабился, показывая щербину на месте отсутствующего зуба. Это был малыш Уго, самый могучий из найденных Хагеном карандашей.
Вокруг творилась невнятица. Гортанные крики перемежались выстрелами, кто-то кого бил, а над всем этим ухала зенитная батарея, и темнеющее вечернее небо озарялось зеленоватой икотой. Хаген увидел, как пятнистый солдат дал чёрному в зубы, но был застрелен в спину. Тени метались, окликая друг друга, отдавали приказы, бранились, издавали истошные вопли; а над вилками антенн уже всходила маленькая круглая луна, вселяющая не ужас, а печаль, одну лишь печаль.
— У меня есть письмо, — сказал Хаген.
— Я знаю, — ответила Луна.
Кап. Её ледяная слезинка угодила прямо в уголок глаза. Со стороны, наверное, казалось, что плачет он сам, группенлейтер Юрген Хаген. Фикция и фикция.
Носилки втолкнули в фургон. Там было темно и сыро. Щелчок. Жёлтый свет фонаря проявил тень тени — славное недоброе лицо с острым носом, подвижным как магнитная стрелка, и большими хрящеватыми ушами, развёрнутыми как локаторы.
— Привет, — шепнул Хаген, — у меня есть…
Он запнулся. Ай-ай, сказала Луна, а и трепло же ты, группенлейтер!
— Ничего у меня нет. Совсем ничего.
Невидимая в темноте рука приложила к его губам флягу. Вода пахла очень хорошо. Просто замечательно. Он пил и пил до тех пор, пока вода не заструилась по щекам.
— Ну вы и нашумели, — сказал Хайнрих. — Даже и не знаю, что теперь будет!
Глава 29. Гипсовый наследник
Спи, дитя, засыпай, отец собирает овечек,
Мама трясёт деревце,
С которого падает сон…
Он просыпался каждые полчаса и видел рубиновые звёзды, отражённые в плоскости стакана. Жалобно дзинькала дверца стеклянного шкафа. Тени бродили по потолку, бесшумно, тошно, их вытянутые пальцы складывались клеткой, плюсом, знаком «зиг», знаком «тир». В коридоре звучали голоса, спорили — не разобрать, о чём, а пыльный воздух был пронизан багровой тревогой и ожиданием.
Великая сушь. Хаген томился, то сбрасывая, то натягивая на себя тонкое шерстяное одеяло. Где-то совсем близко — рукой подать — трещала, взрёвывала, плевалась снегом и огнём взбудораженная Территория. Он слышал грохот взрывов и отрывистое тявканье автоматной очереди. Чем закончилось противостояние? Неизвестно. Он был заперт в лазаретном боксе, а снаружи у дверей стучала сапогами охрана, и дежурные медсёстры напоминали каменных истуканов, неласковых, хоть и достаточно профессиональных.
«Хватит, поплясали!», — сказал Кальт. Однако, судя по звукам, пляски продолжались. «Гражданская война, — размышлял Хаген в полудрёме, ворочаясь с боку на бок, сбивая душное, отсыревшее от пота
По крайней мере, по прибытии в «Моргенштерн» Кальт был жив и даже пришёл в сознание, своевременно вмешавшись и предотвратив вооружённую потасовку. Беспрекословно позволил надеть на себя монитор-браслет, но наотрез отказался следовать в медицинское крыло, занятое терапистами Улле. В выражениях он не стеснялся. Нарушенная дикция превращала каждое слово в экзотическое ругательство, марсианский эквивалент понятий «болваны» и «тупицы».
Кальт отправил вслед за носилками эскорт, и когда Хаген попытался подняться, сопровождающий предупредительно стиснул плечо, заставляя лечь обратно.
— Ты уже достаточно накуролесил сегодня, дружок, — мягко сказал Хайнрих.
«Дружок». О нём заботились.
И, кажется, собирались позаботиться ещё теплее.
Но я сберёг письмо.
Да, ему удалось вынуть и спрятать письмо, пусть и не очень изысканно, не слишком хитроумно: скатав его в комок, обернув нашедшимся в кармане куском полиэтиленовой плёнки и сунув в тайник за плиткой позади унитазного бачка. Эту захоронку оборудовал Мориц — и тут же, по своему обыкновению, разболтал всем и каждому, как и о добром десятке таких же тайников, размещённых в душевых кабинах, уборных, подсобках, противопожарных щитах и трансформаторах, вентиляционных люках. Оставалась надежда, что Хайнриху или кому-то другому не придёт в голову проверять их все. Хотя бы в ближайшее время.
Время… Он был отрезанным ломтем. Жизнь текла за порогом, а он пребывал на скамейке запасных в мучительном предчувствии своего часа.
Почему-то он был уверен, что его вызовут в пять-сорок пять. «Они приходят на рассвете». Кто это сказал? Штумме? Марта? Но «они» явились гораздо позже, лишь в три пополудни, когда он метался в жару, разговаривая с Ленцем, с луной и с Инженером, поразительно похожим на отливку из эпоксидной смолы, гладким и жёлтым, как свечной воск. «Простите меня, — всё повторял и повторял Инженер, по рассеянности полоща кончик галстука в чернильном кофе с радужной нефтяной плёнкой. — Вы так далеко. Ах, если бы я мог объяснить так, чтобы вы поняли, чтобы вы поверили…»
Шуршали волны. Золотой песок сыпался в траншею, и это тоже было хорошо. «Я вам верю, — отвечал Хаген. — Знаете, что самое ужасное? Что я вам всё равно верю. Вот у них есть райх и ничего, кроме райха, а что есть у меня, кроме вас? Ничего, ничего… Но имейте в виду: когда я вернусь, будет разбор полётов. Потому что я не простил!»
Он лгал, очень неумело, и Инженер, конечно, понял это. Он обнял Хагена так, что затрещали кости, а булавка галстука вонзилась в предплечье. «Откройте же глаза!» — попросил он. Хаген зажмурился от непереносимой яркости, луч света был направлен прямо ему в лицо.
— Пора-пора, — сказал малыш Уго. Докторский халат на его громоздкой туше смотрелся нелепо, как воздушная пачка балерины.
— Мой выход? — прошептал Хаген. — Наконец-то. О, наконец-то!
Уго хмыкнул.
— Тебе понравится, — пообещал он.
***
Смена декораций. А вот и морозильник «Моргенштерн»!
Разыгравшаяся вьюга подхватила Хагена, закружила, провальсировала с ним по гулким коридорам, слегка потрепала, уколола литической смесью и приволокла как трофей, отвоёванный у лихорадки, прямо во временную обитель доктора Зимы.