Пасифик
Шрифт:
— И я, — добавил Ленц застенчиво.
— И ты. Два последних кретина. А как насчёт поводыря? Видок подходящий. Как будто его шибанули этой самой любовью по голове. А, группенлейтер?
Два романтика в прорезиненных комбинезонах скалили зубы, морщили носы в невесёлых ухмылках. От одного зверски несло бензином, второй благоухал одеколоном как парфюмерная корзина, и оба напряженно ждали ответа. А в Пасифике цвели акации, над их поникшими мотыльковыми крыльями вились пчёлы, смахивая щетинками брюшек золотистую пыльцу. Любовь. Самое для неё время.
— Всё это фикция.
Любовь —
Всё в мире начинается на «Т». Ею же и заканчивается.
— Да-да, — буркнул Мориц. — Фикция, как же. Молодец. А теперь иди и поцелуй доктора в тик-так. Слушайте, слушайте: безымянный солдат и его теория сволочизма! Пополнил копилочку-то? Говорят, видел Вернера? Вживую, как меня.
— «Говорят»! — вяло повторил Хаген. Визгливый голос резал по ушам бензопилой, не давая сосредоточиться на главном, поймать ускользающую точку, вокруг которой завивались оборванные концы воспоминаний. — Не человек, а мешок со сплетнями. А… а что ты знаешь о Вернере? — спросил он, внезапно ощутив жгучий интерес.
— А ничего, — мстительно ответил Мориц. — Что я, пешка, вообще могу знать? Так ведь, мой капитан?
Он избоченился, взглянул темно и искоса, как бойцовый петух перед тем, как клюнуть.
— Ну, пошло-поехало, — с досадой сказал Хаген.
Он никак не мог собраться с мыслями, найти сердцевину самого себя — на её месте хлопала обрешетившимся краем чёрная прореха, сквозь которую свободно, туда-сюда, гулял обездоленный ветер. Какая тоска! А виной всему, конечно, был этот чумазый, ободранный, громыхающий железом, бледный и тощий, как конская смерть, потомственный штурмовичок из Дендермонде. Из Силезии. Из откуда бы то ни было.
— Его формировал Вернер, — тихонько сказал Ленц. — Шефа. Ты как-то рассказывал…
— Его формировал райх, — возразил Мориц. — Где одно, где другое, понемножку-помаленьку, ну и напоследок — Хель. А ещё напоследок он продолжил учиться сам. Это был какой-то особый проект, Вернер его начал. И не закончил. На полпути решил, что всё пошло криво, чего-то испугался, поковырял в извилинах у своего ученика, обездвижил и сдал в Визенштадт для утилизации, они там как раз изучали процессы на живом мозге. Умора. Говорят, препаратора чуть инфаркт не хватил, когда материал открыл рот и разложил им по пунктам, где и как они дали маху. Операция-то была показательная, в присутствии лидера…
— По-твоему, это очень весело? — сказал Хаген, едва сдерживаясь. — Твой анекдотец. Лопнуть от смеха, да?
Он и в самом деле чуть не лопнул — хватанул воздуха, перезагрузился и завис, пытаясь уложить в голове, кирпичик на кирпичике, чередуя то, что знал, и новое, проливающее свет на мелочи, но так и не дающее ответа на вопрос: как же они, эти двое, после такого годами могли работать вместе, бок о бок, смотреть друг другу в глаза…
— По-моему, ты очень странный группенлейтер. По-моему, у тебя эмпо высотой с гигантский ослиный хрен, приколоченный к вершине Цугшпитце. Просто неприлично торчащий эмпо.
— Ну так валяй — донеси на меня, остряк!
— Непременно, только чмокни меня в выхлопную трубу!
Пряничные домики с пожарно-красными крышами подтянулись ближе, чтобы наблюдать за ссорой Гензеля и Гретель.
Оп-па-па.
— Эй, —
— А ничего! — огрызнулся Мориц. — Мне нравится… чёрт, да я просто млею, когда невесть откуда спозаранку заявляется чистоплюй-научник с ведёрком принципов. Мастер Юрген! Какое светлое лицо, какие чистые ладошки — ни харчка, ни пятнышка! Пьёшь по утрам радугу и умываешься росой? Взглянешь — и впрямь решишь, что из другого теста. А нет, из той же дряни, что и остальные!
— С цепи сорвался? — спросил Хаген. Кровь бросилась ему в лицо, а пальцы наоборот заледенели. — Я ничего тебе не сказал!
— Ты посмотрел! — пронзительно прокричал Мориц, вытягивая шею и всплёскивая широкими, подобранными гармошкой рукавами-крыльями. — Ты ничего не сказал! Ты ходишь и смотришь, как будто знаешь что-то ещё, и это знание даёт тебе право смотреть на меня как на дерьмо! Ну, давай! Назови меня пешкой и дай по роже! Ты это уже делал, мой капитан!
Делал… что я делал?
— Не могу, — сказал Хаген. — Франц поломал мне руки.
Ноги подкосились и он опустился в пыль, обхватив колени и уткнувшись в них головой. Тишина окутала его сверху донизу. «То-то-то-те, — выстучал мотор, постепенно затихая. — То-те. То-те»…
— Приехали, — сказал Мориц обескураженно.
Было слышно, как он устраивается рядом, погромыхивая жестянками, возится, булькает, кряхтит и чмокает, как старый вампир. Потом в сжатый кулак Хагена ткнулось что-то ледяное, влажное.
— Пей.
По-прежнему зажмурившись, Хаген сделал глоток, поперхнулся и зашёлся в жесточайшем кашле. Огненный спирт очистил и осушил нутро, испарив все источники подземной влаги.
— То-то же, — заключил Мориц с удовлетворением. — Фикция. Сам ты фикция!
— Может, повернём назад? — предложил Ленц. — Пока не поздно, а?
Седой туман стелился между стенами домов, огибая прижавшиеся к ним фигуры, призрачные барельефы, выступающие из камня подобно рисунку-ловушке, карандашному контуру в детской книжке, где среди множества путаных линий нужно отыскать фрукт или животное. Босая женщина прижимала к себе свёрток или узелок, который всё равно отберут. Крестовины оконной решетки отпечатались на её лице, а сквозь очертания плоской груди просматривались вдавленные поперечины кирпичной кладки.
— Поздно, — тихо произнёс Хаген, так, чтобы его не услышали те, за спиной, нашедшие укрытие в тенях, желобках, впадинах, переплетении труб, затемнениях оконных стёкол. — Как же вы не поймёте! Уже слишком поздно.
***
— Что-то не так, — сказал Мориц.
Он принюхивался, держа курносый нос по ветру. На правой щеке темнело двудольное пятно, похожее на восклицательный знак.
Не так. Какая-то неправильность, ощущаемая даже кожей, даже если закрыть глаза — Хаген почувствовал её ещё до того, как заступил за рогатки второго периметра, и теперь каждая клеточка, каждая обособившаяся частица его тела содрогалась в пароксизме возбуждения, ужаса и какого-то необъяснимого узнавания. Он мог предсказать следующий шаг, свой и чужой. «Кто ведёт?» — произнёс он беззвучно и тут же, с миллисекундным запозданием услышал: