Пасечник
Шрифт:
Тётка подозрительно поглядела на стоящего перед ней парня и с ехидцей в голосе поинтересовалась:
— Чем это ты торговать собрался? Шильями да копыльями[3]?
— Зачем так говоришь? — с показной обидой отозвался Иван. — ты меня в первый раз видишь, а уже за жулика держишь.
— Много вас тут таких бродит, — буркнула тётка, не желая признавать свою неправоту.
И, помедлив, кивнула на будку в глубине рынка.
— Туда два рубля занеси, выбирай себе любой прилавок и торгуй хоть целый день.
—
Он повернулся было идти в указанную сторону, но тётка спросила с осторожным любопытством:
— А чем ты, парень, торговать-то собираешься?
Иван пожал плечами:
— Мёдом.
При слове «мёд» глаза у тётки загорелись. Но, тем не менее, гримаску она состроила недоверчивую.
— Да какой там у тебя может быть мёд! Вон, у Петровича — мёд, его с руками отрывают.
— У твоего Петровича мёд — полный отстой, тьфу, а не мёд.
Егерь презрительно сплюнул на усыпанную шелухой от семечек землю.
— Мало того, что прошлогодний, так ещё и разбавленный.
— Да много ли ты понимаешь! — оскорбилась тётка за старичка-боровичка.
— Да уж побольше Петровича понимаю, — не сдавался Терентьев. — А ты, видать, нормального мёда-то за свою жизнь и не пробовала.
— Давай-давай, показывай свою бурду! — пошла на принцип торговка.
Иван скинул с плеч короб, вынул пробничек и лучинки. Набрал каплю мёда на кончик тонкой палочки, протянул спорщице:
— На-ка, вот, попробуй, каков на вкус настоящий мёд.
Тётка взяла лучинку, сморщилась, будто бы на конце был не мёд, а, как минимум, хрен, и сунула в рот. На глазах у собравшейся толпы лицо её волшебным образом преображалось, переходя от брезгливости к удивлению, а после и к восторгу. Она замерла, переживая, наверное, самые яркие вкусовые ощущения за всю свою не такую уж маленькую жизнь. Собравшиеся вокруг люди, застыв сусликами, безотрывно следили за этим волшебным преображением.
Наконец, торговка отмерла.
— Уф-ф, — выдохнула она, не вынимая лучинки изо рта. — Это просто божественно. Ты прав, парень, у Петровича дерьмо, а не мёд. Сколько за него просишь?
— Пятьдесят рублей за порцию.
Народ вокруг отмер, зашумел:
— Этакие деньжищи! Да что он о себе возомнил!
А тётка, покопавшись в декольте, вынула пачку мятых рублей и трёшек и без слов отсчитала названную сумму. Получила взамен берестяной туесок и предупреждение:
— Не жадничай, по многу за раз не ешь. Две-три таких капли к чаю — и хватит.
Счастливая обладательница мёда, всё ещё не отошедшая от дегустации, кивнула. Сунула было покупку в карман грязного рабочего фартука, но тут же передумала. Запихала туесок за отворот кофточки, а остатки денег — в карман. Успокоилась и, поудобней усевшись на мешке картошки, завела глубоким зычным голосом: — А вот кому картоха! Крупная, вкусная…
Иван
— А ну, братан, дай запробовать, чего там у тебя за мёд, — выкатился из толпы кудлатый мужик с пегой клочковатой бородёнкой.
Терентьев глянул на него оценивающе: штаны драные, сапоги нечищеные, поверх расхристанной рубахи засаленый стёганый жилет. Лицо тёмное, не понять: то ли загар, то ли грязь. А вот руки точно если даже мылись, то не меньше месяца назад.
— Ступай мимо, человек прохожий. У тебя ж душа не мёду просит, а винишка, какого подешевле, да чтобы с ног при этом валило. Так и вали себе в кабак, а то я сам заместо чарки поработаю.
Мужик принялся распалять себя, придвигаясь вплотную, рвать на себе и без того рваную рубаху:
— Ты что, святой, что ли, чаркой меня попрекать? Мёду каплю пожалел, а туда же, морали читать.
И, оборотясь к толпе, закричал, противным, срывающимся козлетоном:
— Что ж это делается-то, люди добрые!..
Больше он сказать ничего не успел: Иванов кулак легонько опустился пьянице на темечко, после чего тот затих и мирно улёгся под прилавок.
— Кто не брезгует, утащите болезного в сторонку, — попросил егерь. — Пускай в холодке полежит, авось отойдёт. А кто действительно мёдом интересуется, так милости прошу отпробовать.
И выставил на прилавок «пробовательный» туесок и горсть лучинок.
Первым решился солидный и обильный телом мужик. Сунул в рот лучинку, расцвел и тут же без разговоров отвалил сотню за две порции. И словно прорвало: народ подходил, пробовал и, по большей части, сразу же, не отходя от прилавка, покупал. Как правило, брали одну баночку: всё же цену Терентьев назначил немалую. Иван принимал деньги, выдавал товар, угощал интересующихся капельками мёда на лучинках и всех предупреждал: мол, не усердствуйте.
Так в короткий срок ушло три четверти товара. И тут процесс прервался. Какой-то тучный мужчина в изрядных годах, судя по всему, отъявленный чревоугодник, не удержался и советам не внял. Прямо здесь же, у прилавка, откупорил туесок, вытащил пальцами кусок сотов, запихал их в рот и, закатывая глаза и облизывая сладкие пальцы, принялся жевать. Не прошло и минуты, как в мешковатых его штанах спереди надулся изрядный бугор. Народ, видя это, принялся смеяться. Дамы хихикали в кулачок, отворачивались стыдливо, но искоса поглядывали на оплошавшего толстяка. Мужики, те ржали в голос, отпускали солёные шуточки, а самые невоспитанные не брезговали и пальцем показать.