Паруса смерти
Шрифт:
Глава седьмая
— Почему вас это удивляет, дорогой месье…
— Олоннэ.
Губернатор и его гость стояли на зеркально поблескивающем полу посреди большой залы, стены которой были украшены гобеленами, зеркалами и невероятной изысканности подсвечниками. Его высокопревосходительство обеими руками тряс протянутую для приветствия загорелую руку спасителя
— Держу пари, вы скажете, что удивлены тем, как я легко сократил дистанцию, которая нас якобы разделяет. Губернатор зовет
Олоннэ сдержанно кивнул:
— Да, я хотел сказать что-то в этом роде.
— И слукавили бы. Неужели вы думаете, что сердце такого человека, как я, будь я хоть губернатор, хоть сам господин кардинал, может быть закрыто для благодарности?
Одетый в чопорно черные одежды гость вежливо поклонился. Вежливо и сдержанно, как бы давая понять, что в прежней жизни у него была возможность узнать, что такое хорошие манеры. Но господин де Левассер не оценил этого намека.
— Но, должен вам заметить, сколь бы сильным ни являлось чувство благодарности, намного сильнее другое чувство, свойственное всякому человеку. Угадайте какое?
— Я плохой предсказатель. И плохой угадчик.
— Лю-бо-пыт-ство!
— Любопытство?
— Именно! Да, я очень хотел приблизить к себе и вознаградить спасителя своего сына, но еще сильнее я желал поглядеть на того, кто застрелил сына дона Антонио де Кавехенья. Понимаете?
Лицо гостя заметно помрачнело.
— Вы прямо какой-то специалист по губернаторским сыновьям. Одного убиваете, другого спасаете. Вы что-то вдруг сделались невеселы, что с вами, любезный друг?
— Честно признаться, ваше высокопревосходительство, я надеялся, что эта история, я имею в виду, разумеется, историю с сыном губернатора Эспаньолы, не получит широкого распространения, я…
— А она получила! — весело захохотал господин де Левассер, и его красные щеки затряслись. — Ладно, ладно, не впадайте в меланхолию. Как говаривал мой отец, не будь дураком, не думай слишком много. Сейчас я представлю вас своему семейству.
Губернатор показал, куда пройти.
— Супруга моя скончалась тому лет, наверное, уже восемь, так что главным воспитателем моих детей стал я сам. И вы знаете, пришел к выводу, что дети, воспитанные отцами, — это самые лучшие дети.
— Заранее с вами согласен.
— Пытаетесь сказать мне любезность? Если так, то правильно делаете. Я это люблю. Допустимо даже некоторое количество лести. Знаете, я размышлял над этой проблемой.
— Какой, ваше высокопревосходительство?
— Проблемой лести.
Они шли по анфиладе небольших комнат, гулко щелкая каблуками по полированному паркету.
— Так вот к какому выводу я пришел. Людям льстит не то, что, собственно, заключено в льстивых словах, а то, что их считают достойными лести. Каково? Хорошо понято?!
Олоннэ не успел ничего ответить. Они вошли в ту комнату, что
Но даже не арфы были главным украшением комнаты.
— Женевьева, — сказал его высокопревосходительство, расплываясь в беззащитной улыбке любящего отца. — Женевьева, позволь представить тебе господина Олоннэ. Это тот самый человек, что пришел на помощь нашему сорванцу Анджело.
Девушка была красива, это Жан-Давид признал сразу. Он инстинктивно подобрался, как это делает каждый мужчина при появлении существа женского пола, заслуживающего хоть какого-то внимания.
Да, красива и умна.
Он сделал этот вывод всего лишь из того, как она к нему подошла. До того, как она произнесла хотя бы одно слово.
Женевьева осторожно, неакцентированно приподняла руку, не уверенная в том, известно ли эспаньольскому буканьеру, что руку дамы, приподнятую при знакомстве, принято целовать. Ей не хотелось его обижать, если ему неизвестны подробности куртуазного обхождения.
Жан-Давид наклонился и коснулся смуглой кожи сухими губами.
Женевьева решила, что этот буканьер не совсем буканьер.
— Очень рад, мадемуазель.
— Так это вы спасли моего брата? — спросила мадемуазель де Левассер, безумно досадуя на себя за то, что ей не пришло в голову ничего, кроме этого банального вопроса.
Гость мягко улыбнулся, развел руками и сказал, что отнюдь не считает свой поступок античным подвигом.
Женевьеву разозлило это спокойное великодушие. Глаза ее слегка сузились.
— Скажите, а что вы сами-то делали в столь поздний час в столь подозрительном месте?
Жан-Давид не желал подобных вопросов, но был вполне к ним готов.
— Я искал врача. Мне сказали, что Фабрицио из Болоньи знаменитый лекарь.
— Будь он даже не очень знаменит, другого на острове сейчас все равно нет, — вмешался в разговор губернатор, озабоченно покусывая пухлую верхнюю губу, — а ведь было трое.
Жан-Давид только кивнул в подтверждение этих слов.
— Вот вы скажите мне, месье Олоннэ, кому это могло понадобиться убивать всех наших лекарей, а?
— Представления не имею.
— И главное зачем?!
— Тем более.
— А вы тяжело больны, месье Олоннэ? — поинтересовалась Женевьева.
— Нетяжело. У меня бывают приступы лихорадки — последствие моего пребывания на Эспаньоле. Тамошний климат оставляет желать много лучшего.
Его превосходительство терпеть не мог разговоров о болезнях.