Шрифт:
— …тогда заведем хоть кошку.
— Ты опять начинаешь меня мучить?
— Почему я — тебя, а не ты меня? — Он сел на кровати, спустил ноги. — Я хочу ребенка, ты — нет. Родить сам я не могу.
— Ты хочешь, чтобы я бросила сцену? Ушла навсегда? Ведь танцевать я больше не смогу, а перейти в «королевы» не захочу…
Начав тихо, жалобно, она кончила раздраженно:
— Считаешь меня бездарностью? Может, решил взять другую партнершу?
— Ладно, хватит — спи.
Он сунул ноги в туфли, вышел, тихо прикрыл дверь. Лучше он посидит на кухне, подогреет чайник, включит транзистор, послушает, о чем говорят в мире,
Разговор о ребенке у них давнишний. Начинался когда-то тепло, ласково, потом раз от разу становился напряженней, наполнялся упреками, колкостями, обидой и, постепенно окостенев, отлился в одни и те же слова с непременным упоминанием кошки, заводить которую не имело смысла — они мало бывали дома.
Алексей понимал — мучились они оба. Поэтому и ушел: пусть Инна заснет, утром репетиция. Он сидел на кухне, крутил настройку «Спидолы» — слушал мир. Голоса теснились, перебивали друг друга. Кто-то частил в деловой информации, кто-то тянул слова, обучая своему языку, кто-то рокотал вкрадчиво, проповедуя, втолковывая свою истину. Голоса перекликались в диалогах, дуэтах, попискивала морзянка, пела труба, ударники рассыпали дроби, где-то смеялись, где-то звали на помощь, кого-то проклинали, кто-то заклинал и призывал, и все толпились в эфире, наступая, обгоняя, то соединяясь в глухом кваканье, то взрываясь пронзительным взвизгом, то вдруг пропадая в скрежете и скрипе.
Наконец Алексей поймал «Сказки венского леса», вальс повел его мягкими кругами, успокаивая, убаюкивая, и тут зашумел, подсвистывая, чайник.
Инна зажгла ночник, достала седуксен, запила из стакана. Затем легла на спину, расслабилась, согнув колени, раскинув руки ладонями кверху в ожидании первой волны покоя, отрешенности, дремы. Потом она угнездится поудобнее в мягком тепле и крепко заснет.
Алексей любит ее, она не сомневалась, почти не сомневалась. Но разговоры о ребенке возникали все чаше и чаще, непременно по ночам, и делались все жестче. Алексей мог даже неожиданно нагрубить. Недавно он сказал ей… Нет, лучше не вспоминать, так она не заснет.
Он думает, она не хочет ребенка. Ошибается — очень хочет. Но родить в ее возрасте — значит отяжелеть, выйти из формы. Разве вернется прежняя легкость? Нет, надо смотреть трезво: или ребенок, или сцена. А она не может, не хочет проститься с балетом. Алексей добрый человек, как он не понимает?
Алексей пил чай, равнодушно ловил радиоволны — после вальса джаз, за Штраусом — Армстронг. Захотелось есть, отрезал кусок черного хлеба, посолил. Когда ночью вдруг проголодаешься, лучше черного хлеба с солью ничего нет.
Он любит Инну, конечно, любит. Почти как в начале, немного спокойнее. Но она начала раздражать его последнее время. Чем — он не мог сказать. Ему труднее поднимать ее, она прибавляла в весе. Сначала он подшучивал насчет праздничных пирогов в гостях, потом корил серьезно: если бы партнером был не муж, а другой, взвешивалась бы по три раза на дню. Недавно он сказал ей после очередного выхода к зрителям: «В реверансе ты выставляешь зад». Это было грубо, она обиделась. Но факт: бедра у нее заметно округлились. Публика аплодировала им, в зале кричали «браво», но он не пошел на вызов и задержал ее.
Может и правда надо переменить партнершу? Но что будет делать без него жена, что она без него? Инна способная балерина, одна из многих хороших в труппе, А он — талант. Неважно,
Она тяжелеет не только телом. В ней гаснет интерес, она неохотно берется за новую партию. А уж о каком-то рывке вперед, о своем пластическом решении, неожиданной находке во время репетиции нет и речи. Она укрепилась на высокой технике, на своей красоте. Классические пропорции, плавные линии, узкие кисти рук, греческий профиль… Алексей мысленно разглядывал жену, спокойно разглядывал.
А когда-то у него сердце застучало, когда он увидел юную красавицу в кордебалете. Он только приехал в большой областной город, молодой танцовщик, уже приглашенный на первые роли. Это было почти десять лет назад. Инна делала успехи, ее выделяли, один из балетмейстеров любил с ней работать, кажется, у него были свои виды, но Алексей их расстроил. Он влюбился, выбрал Инну себе в партнерши, много работал с ней, они поженились. Все было хорошо, может, чуть спокойнее, чем когда-то мечталось. Но спокойствие в семье ценишь, когда много огня в работе.
Теперь Алексей считал, что Инне самое время бросить сцену, уйти, родить ребенка, подходит крайний срок, ей скоро тридцать, и лучше родить двоих: через год — одного, через два — второго. Если она согласится, у них начнется новая, совсем новая жизнь. Зачем ждать критического возраста? Лет пять, семь — и все равно она уйдет, но рожать будет поздно.
Алексей вдруг ясно увидел Инну с растрепанными волосами, в расстегнутом халатике, с младенцем у груди, набухшей молоком. Ребенок сосет, надувая щеки, Инна склонилась над ним. Вокруг распашонки, пеленки, какие-то таинственные предметы, коробочки, флакончики.
Все это он видел недавно в доме сестры, куда они с Инной приезжали «на крестины». «Ну как, старушка, — спросил Алексей жену на обратном пути, — впечатляет?» Инна поморщилась. Может, ей, аккуратистке, не понравился беспорядок, а может, испугалась, что Алексей к ночи заведет опять свой любимый разговор? Она поморщилась, но глаза у нее, заметил Алексей, были грустными.
А он хотел увидеть у себя дома такой беспорядок, почувствовать особое тепло и запах детской.
Последнее время ему стали надоедать балетные спектакли с их мишурой. То, что видится зрителю, — простор, перспектива, глубина, блеск, богатство, — для тех, кто на сцене, просто-напросто плоский задник, грубое малеванье, потертое от употребленья, а роскошные уборы и драгоценности — всего лишь крашеные перья, матерчатые цветы, стеклярус, позолоченный сутаж — дребедень и дешевка.
Алексей мечтал о танце, свободном от сценического оформления, — движенье, музыка, свет, немного цвета. И как можно меньше традиционных элементов. Он их не отвергал, это прекрасная школа, необходимая в их искусстве, но он хотел свободы и широты движенья, импровизации в сольном танце. Алексею думалось, что он мог бы создать нечто стоящее, не для себя только, не как танцовщик, но как хореограф, балетмейстер.
Его тридцать два года тоже переломный возраст. Он начал чувствовать сердце. Особенно с Инной на вытянутых руках. Кстати, эти поддержки казались ему также рутиной, живой скульптурой в устаревшем стиле рококо.