Пароход Бабелон
Шрифт:
«На географа нашего Георгия, как бишь его там, чем-то смахивает, когда тот вызывал нас к какому-нибудь острову или водопаду».
Заметив, что комиссар, пристально глядя на него, начал что-то мучительно припоминать, странный человек на всякий случай еще раз представился:
– Белоцерковский, так сказать… Родион Аркадьевич…
– …Полно, Родион Аркадьевич, – сказал комиссар не без удовольствия, потому что в ту самую минуту Родион Аркадьевич окончательно слился с Георгием-географом. – Можете продолжить ваши шумные водопады неподалеку от прудов, если, конечно, Нюра того пожелает. – Ефимыч повернулся к Нюре. – Поднимешь меня через час. Где лечь могу? На лавке, что ли?
– Зачем на лавке? За той вон дверью кровать имеется…
– А правду говорят, будто часть здешних поляков из имения ушла?
– Как есть все ушли, одни непутевые остались. Ушли и скотину с собою забрали.
– На другой берег реки переселились, – уточнил Родион Аркадьевич. – Шатры не разбивают, костров не разжигают, красных боятся.
– Как же они со скарбом, со скотиной через реку?
– Кто на пароме, кто вброд с курой на голове.
– А найдется ли мне что-нибудь из еды? Лук, хлеб и то хорошо.
– Как встанете, так и получите, – обнадежила Нюра.
– Идемте, Исида моя, я расскажу вам, где есть сметана, сыр и молоко, – проявил заботу странный человек с придавленным самолюбием.
– Молока не надо, – комиссар поморщился, – а сыру бы хорошо.
Странный человек совсем расчехлился:
– Все будет! И сыр, и Египет.
Глава третья
Керим
Он очнулся от чьего-то присутствия за спиной. Вскочил со стула. Резко развернулся, вспоминая, что Мара
Встал посреди комнаты.
Без парика – лет на двадцать постаревший. Сморщился от боли в висках. Такое чувство, словно в голове тачанки проносятся одна за одной.
О своей способности исчезать во время письма Ефим знал, но, видимо, так далеко еще не забирался и не возвращался так стремительно, иначе с чего бы испуганный Керим начал с извинений:
– …Прости, ага. Я стучался. Ты не слышал, – заглянул в его еще не вполне здешние глаза своими красными, близоруко приторможенными.
Надевать парик при Кериме Ефим не стал. Спросил, не скрывая раздражения, что ему нужно.
Керим смутился еще больше, сказал, что пришел за сковородкой, что она не ему нужна, а старухе.
– Как зовут ее, твою старуху?
– Месмеханум ее зовут.
Лицо его, с сильным раздражением от бритья на коже – наверное, Керим брился два раза в день, – сделалось мрачным. Все-таки обиделся…
«К восточному человеку нужен восточный подход», – подумал Ефим и сказал:
– Красивое имя. Передай Месмеханум, что хлеб у нее в самом деле – необыкновенный. И чай. И скажи ей еще, что сама она тоже необыкновенная.
Заулыбался Керим, показал зубы кривые. Подошел к столу, не скрывая любопытства, облетел стол хозяйским взглядом, установив на углу два своих пальца-инспектора.
– Передам, ага. Обязательно передам. – И еще один облет стола, глиссада и долгий взгляд на пепельницу. – Почему э куришь так много?
Только сейчас заметив, что Ефим без парика, Керим, словно солидаризируясь с ним, снял кепку и провел рукою по своей обширной лысине. (Он, так же как Ефим, сразу же постарел.)
– Я всегда, когда пишу, много курю.
Конец ознакомительного фрагмента.