Парни

Кочин Николай Иванович

— С чего ты взял? Никаких я писем не пишу. До свиданья! Я не желаю разговаривать с такими нахалами.

Он тронулся.

— Можешь идти, — сказал вслед ему Неустроев многозначительно. — Но если вдруг да писал ты мамаше?

Лицо Шелкова в мгновенном испуге побелело. Он подбежал к Костьке, пробуя руками поймать пуговицы пиджака, руки слетали с пуговиц, голос Шелкова стал глух, просящ.

— Может, и я чем-нибудь пригожусь, — повторял он невнятно, — всяко бывает. И гора с горой не сходится, а человек с человеком соткнется.

— Ты ничем путным пригодиться не сможешь. Но тебя можно использовать при случае. Как кролика. Кролик ничего не делает для

создания науки, но наука давно пользуется им в своих выводах. Ты кролик. Пришло время тебя использовать. Кто раньше сумеет, тот и удачлив. Может тебя использовать и Мозгун и я.

— Ведь у меня невеста, Костя.

— Э, батенька! Сказано: «Кишкой последнего попа последнего царя удавим». А ты про невесту.

Шелков плакал. Неустроев отвернулся от нет и говорил:

— Ой, нехорошо. Ежели бы увидала тебя твоя невеста, герой! И притом же люди ходят. Ой, стыдно в таком взрослом положенье.

— Что вы на меня взъелись? Зачем я вам дался? Кто я?

— Вот этого я не знаю. Если бы мне ты это поведал, кто ты: эсер, меньшевик, фашист, большевик, анархист? Ты — амёба. Это тот комок протоплазмы, который нужен для людей действующих. Ты ведомый. Я тебя веду куда хочу. Сейчас я намерен тебя вывести за черту завода.

— Ой, — вздохнул Шелков, — жестокий ты и несправедливый!

— Ты мне противен, Шелков. Даже притворяться не умеешь. Даже не умеешь спрятать письмо, которое по провинциальной наивности забывает в посылаемых тебе книгах сердобольная твоя мамаша. Ты слюнтяй! Пародия на порядочного человека.

— Я не глядел в книгу. Ай, мама, мама, что ты наделала!

— Значит, под утро уберешься? Без шуму, без гаму, без молвы. Можно без записок.

Шелков ничего не ответил и молча поплелся к промрайону.

Глава XXII

«СОР ИЗ ИЗБЫ ВЫМЕТЕМ»

Через день после того захотел Кузьма узнать о делах коммуны и бригад от самих руководителей. От коммуны Мозгуна вызвали Неустроева и Переходникова. Неустроев, перед тем как идти в райком, пересмотрел сегодняшнюю газету. На второй полосе ее была большая статья: «Сор из избы выметем». Там говорилось про чужаков, пролезших в бригаду и разъедающих изнутри. Неустроев любовно обнюхал все до строчки.

«Гигант Автозавод притягивает к себе тысячи людей со всех необъятных концов страны. Из Киева и Томска, из Белоруссии и Татарии, из Чувашии и Удмуртии вливаются к нам свежие колонны бойцов. В спешке набора просачиваются в ударные бригады волки в овечьей шкуре. Они заручаются «дружбой» мягкосердечных руководителей и уж потом смело вставляют палки в колеса социалистического автомобиля. Случай в бывшей бригаде Мозгуна исключительно показателен. Старое руководство бригады не было достаточно бдительно, оттого в ней угнездились такие зубры, как Шелков, сын городского головы города Арзамаса, небезызвестного в крае фабриканта валяной обуви. Только зоркость самой массы, а также изменение в руководстве коммуны дали возможность обнаружить шакала, который незаметно, но систематически разлагал коммуну изнутри и снаружи, подрывая авторитет закаленных в борьбе ударников, заражая тонким ядом нытья и безделья неустойчивых товарищей из бригады. Гиены и шакалы, оставшиеся после разгона царского стада прислужников, точат зубы на родное детище энтузиазма и труда — наш завод. Выше бдительность, крепче сомкнуться вокруг партии, напряженнее темпы, сильнее удар по классовому врагу и приспешнику его — оппортунисту!

Неустроев с товарищами».

В

райкоме все были в сборе, и от Неустроева не укрылось, что всеми уже прочитана статья, что у самого Кузьмы на столе лежит развернутый номер этой газеты, а слова: «старое руководство бригады» подчеркнуты были красным карандашом. Неустроев мысленно остался очень доволен ситуацией.

— Что сталось с этим вашим фабрикантиком? — спросил Кузьма Неустроева, как только этот сел на стол у стены.

— Удрал, конечно, — ответил Неустроев спокойно. — Нюхом учуял, что он на подозренье. Ночью и убрался безмолвно, и даже, представьте, чужих вещей не прихватил, по-честному смылся.

— Удивляюсь, — ответил Кузьма, — как это можно так подолгу быть в окруженье рабочей публики?

Неустроев развел руками и усмехнулся, и все поняли, что фраза: «старое руководство бригады» все объясняет. Иван Переходников сидел в углу, сгорбившись, и неприветливо щурился.

— Здравствуй, бык! — сказал Неустроев.

Иван отвернулся к стене и ничего не ответил.

Сидели кто где — прямо на полу, на столах, а то и на подоконниках. Разноперое было собрание. В майках, в холщовых рубахах собрался люд. Все разговаривали между собою очень громко, а как только секретарь изъявил желание «поговорить с бригадирами», стихло все разом.

Кузьма говорил, что осенью намечен пуск завода, что монтаж цехов еще в разгаре, что соцгород должен быть поэтому готов к холодам, что заселение первых домов уже по необходимости начинается. Что кадровым рабочим в фанерных бараках жить постыдно. Что, невзирая на все это, большие еще безобразия творятся на стройке: отдел снабжения не реализует заявок на материалы, отсутствуют плиты в домах, столярная мастерская за последнюю декаду недодала восемь тысяч стандартных досок, рабочие все еще простаивают около ларьков в очередях, кооперация топчется на месте, затягивается оштукатурка и остекление домов, только что начинают прокладывать трубы под канализацию. Куда денутся на зиму рабочие, ежели так все это будет продолжаться? Того гляди, рабочие скажут: «Звонили и в большие и в малые колокола, а жилья нету».

Стало напряженно тихо.

— Вот дела-то какие, — вздохнул секретарь. — С классовым-то врагом надо бороться, да и в себе разгильдяйство не забывать. Как ты мудришь, Неустроев?

— Я думаю, тут надо без мудрости. Просто, а здорово. Выходные дни, я полагаю, объявим штурмовыми, мы — ударники соцгорода. Тогда и прочей массе удержаться стыдно. А тут почему бы и краевому центру с сорока тысячами профсоюзных членов субботниками не помочь? Четыре пятидневки — и убрал весь мусор на соцгороде, закопаны траншеи канализации. Я предлагаю объявить последний квартал работы на соцгороде штурмовым.

— Субботники? — сказал секретарь, нахмурившись. — Радикально ли будет?

— Это дело самих профсоюзных масс, — ответил Неустроев.

— Поработают, — крикнули с полу. — В городе по Откосу целая армия молодых и старых разгуливает.

— Съедят больше, — возразили на это.

— Ну что ж, — сказал секретарь, — выделим организаторов на всякий случай.

— Переходнихова Ваню записывай! — крикнули и тут.

Неустроев вышел, сославшись на дела.

Он прошел на адмцентр, миновал пожарное депо и ряд построек. Поезд, свистнув, промчался мимо, унося переполненные рабочими вагоны. Неустроев приблизился к длинному, стоящему на отшибе тесовому зданию с отверстиями под свесом. То были конюшни. У открытых дверей, греясь на солнышке, сидел, щурясь, и курил Михеич. Увидя Неустроева, он сказал: