Парижанка
Шрифт:
Молодая женщина, не докончив фразы, обратилась к мужу.
– Мадемуазель Сесиль, дочь господина Компаньона, бывшего кассира вашего отца.
– Как, старика Компаньона? Что с ним случилось? Он был славный малый.
– Он жив, сударь, но совсем не может больше ходить и ведет наши счетные книги… Это его развлекает!
– Давно ли вы живете в Блуа?
– Два года.
– Но ведь Компаньон оставил службу в нашем заведении, по крайней мере, шесть лет тому назад; он был уж немного утомлен.
– В этот промежуток времени мой отец служил у господина Превенкьера, одного банкира, который
– Ах, у Превенкьера! Теперь я вспомнила! – воскликнула госпожа Леглиз. – Я знаю, где встречалась с вашей подругой, мадемуазель Розой. Ее лицо поразило меня, и я искала в своих воспоминаниях… Ведь она-то и есть дочь банкира. Он, кажется, пострадал в неудачных операциях?
– Совершенно верно, три года тому назад, – подтвердил Леглиз. – Он страшно прогорел на золотых приисках. Смерть Бартано, крупного английского спекулятора, погубила его в несколько дней. Владелец многих миллионов накануне, он проснулся на другой день нищим… Так это его дочь делает шляпы в Блуа? Чего только не бывает в жизни! А куда же он девался, этот Превенкьер?
– Он отправился в Капскую колонию, сударь, – сказала мадемуазель Сесиль, – с намерением оставаться в Африке до полной поправки дел.
– Ах, и тут Трансвааль! Чудесная земля, где стоит лишь наклониться, чтобы собрать миллионы, Сколько людей отправилось на завоевание золотого руна в эту страну, где они нашли только нищету, болезнь и смерть! Некоторые действительно разбогатели, что и погубило других. Люди видели только успех и закрывали глаза на опасность, труды и неудачи. Давно ли работает там господин Превенкьер?
– Два года.
– Он пишет сюда? – Раз в месяц.
– И доволен своими делами?
– Он надеется достичь своей цели.
– Имеет прииск?
– Нет, сударь, он открыл банк.
– Ах, хитрец! Он дает деньги за бумагу, а потом перепродает бумагу за золото. Вот Человек, который, по-моему, понял африканскую спекуляцию… Но, позвольте, разве у него остался капитал?
– Триста тысяч франков, говорила мне дочь. Он увез все, что приходилось на долю мадемуазель Розы из состояния матери. И вот, не имея ничего, кроме иголки, для своего пропитания, мадемуазель Превенкьер вступила в сотрудничество со мной, чтобы делать шляпы. Отец мой, сильно привязанный к хозяину, предложил взять его дочь в наш скромный дом. Не имея больше занятий в Париже, он находил лишним там оставаться и удалился в Блуа, свой родной город, где ему живется очень хорошо. Мой отец ухаживает за розовыми кустами в нашем садике и ведет нашу корреспонденцию. Все это очень просто, сударь, как вы сами видите.
– Ну нет, я не согласна с вами, совсем не согласна, – возразила госпожа Леглиз. – Похоронить себя в провинции, перейти в один день с блестящей, роскошной жизни к скромному существованию труженицы – это кажется очень удивительным и очень интересным в светской молодой девушке, способной на такое мужественное самоотречение. Ведь она, кажется, довольна своей судьбой?
– Мадемуазель Роза, по крайней мере, уверяет в этом.
– И она не жалеет о прошлом?
– Нисколько. По ее словам, она никогда не была так счастлива, и если бы не разлука с отцом, ей ничего не оставалось бы желать.
– И
– Нет, сударыня, ни поклонников, ни женихов. Возле нас нет ни единого мужчины, кроме моего отца и брата. Да и брат приезжает к нам редко, потому что он работает на фабрике химических продуктов в Шиноне и мало пользуется отпуском.
– Ах, так у вас есть брат? – продолжала госпожа Леглиз, которой как будто хотелось основательно вникнуть в проблему этого существования, доблестная простота которого имела в ее глазах романический интерес. – Он старше вас?
– Да, сударыня; брат мой инженер, выпущенный из Центральной школы, замечательный химик.
– Он вместе с вами покинул Париж?
– Нет, раньше нас.
– Вот как.
Леглиз постоял минуту в задумчивости и наконец, спросил:
– Если ваш брат химик и его фамилия Компаньон, так, значит, это он изобрел новый способ отделения золота с помощью чрезвычайно сильных и дешевых реактивов?
– Да, сударь, это он. Я, слава Богу, довольно наслушалась о его изобретении, пока он производил опыты в Шиноне… Мой брат ожидал от них самых блестящих результатов, но на деле оказалось иное.
– Да, верно! Процесс еще не совсем выработан… Мне говорили о произведенных опытах. Но, во всяком случае, это не безделица. Ваш брат получает хорошее содержание?
– Он достаточно зарабатывает для самого себя.
– Ну да, я понимаю. Он получает двести пятьдесят франков в месяц, но заслуживает больше, чем ему дают. Когда вы его увидите, скажите, чтоб он завернул в Париж потолковать со мной. Господин Компаньон не пожалеет об этой поездке.
– Я исполню ваше поручение, сударь, Но отец мой будет в большом горе, что не знал о вашем приезде в город, так как ему хотелось бы засвидетельствовать вам свое почтение.
– Хорошо, хорошо, – равнодушным тоном произнес Леглиз, – Передайте ему от меня поклон. Ведь вашему отцу, по крайней мере, семьдесят лет?..
– Семьдесят два, а голова у него еще совсем свежа…
– Вот хороший пример!
Разговор был прерван приходом метрдотеля. Мадемуазель Сесиль закрыла свою картонку и собиралась уходить, когда госпожа Леглиз сказала ей, снимая шляпу:
– А я прошу вас передать мою благодарность мадемуазель Розе и повторяю опять, что доставила бы ей массу заказчиц, если б она вздумала вернуться в Париж.
– Благодарю вас, сударыня, но мне известны ее планы. Она уедет из Блуа только в том случае, если ее отец разбогатеет снова, а тогда мадемуазель Роза не станет больше работать.
Вошел лакей, нагруженный посудой, в сопровождении хозяина, несшего бутылки. Модистка поклонилась и вышла, пользуясь тем, что дверь была отворена.
– Сядем за стол, – сказал Леглиз. – Провинциальный воздух подействовал на меня так сильно, что я умираю с голоду. Посмотрим, постоит ли за себя ваш обед.
– Надеюсь, что вы останетесь довольны, – с улыбкой произнес хозяин. – Экспресс, идущий в Париж, проходит через Блуа только в девять часов вечера. Вы вполне успеете попробовать блюда, которые я буду иметь честь вам подать.