Пари

Никольская Наталья

Можно даже сделать предположение, что ваше чувство к Федорову было глубоким и сильным. Выдав дочь замуж за Коломийца, вы получали доступ в высшее общество и любовника.

– Сучка, – коротко прокомментировал Зотов, – она, Слава, и меня за нос водила.

– А ты вообще молчи! – с ненавистью произнес Чебаков, которому в глубине души Вершинина очень сочувствовала.

Людмила, бледная как полотно и с лихорадочно блуждающим взглядом, неожиданно

впала в рассеянное безмолвие и была похожа на привязанного к стулу лунатика.

– Если все реплики закончены, – сказала Вершинина, – я продолжу. Итак, Людмила, заказав Зотову фотографии, вы поступили довольно низко, хотя не мое дело давать моральную оценку вашему поступку. Также я думаю, что найдется немало женщин, способных таким вот образом попытаться оградить своих чад от незавидных, с их точки зрения, знакомств и брачных партий.

Не будь Федоров вашим любовником, кто знает, отважились бы вы нанести своей дочери, любовь к которой вы здесь так ярко демонстрировали, подобную рану. Даже если вы не успели показать эти фотографии дочери, цель у вас была именно такая.

– Кто вам позволил вторгаться в личную жизнь других людей?! – как бы проснулась Людмила.

В ее больших глазах стояли слезы, голос предательски дрожал. Непонятно было, что повергло ее в большее отчаяние: известие о том, что одного ее любовника убил другой, разоблачение перед мужем и дочерью или неспособность справиться со своими чувствами. Несгибаемая и гордая, она была вынуждена предстать перед взорами простых смертных в своем уязвимом человеческом обличии.

– Прежде чем перейти к заключительной части, – произнесла Валандра, – я бы хотела задать вопрос вам, Светлана. Зачем вы возвращались домой, после отъезда в Москву?

– Я? – Чебакова-младшая широко раскрыла глаза, – я не возвращалась, вы что-то путаете.

– Тогда, может быть, вы мне объясните, каким образом в вашу комнату попал сверток с платьем, в который был вложен московский чек за тринадцатое февраля? В этот день вы улетели в Москву.

– Что? Какой чек? – Людмила как затравленный зверь переводила взгляд с Вершининой на Светлану.

– Дело в том, что ваша дочь, тринадцатого улетев в Москву утренним рейсом, вернулась в наш город вечерним, а окончательно улетела лишь на следующий день, данные служб аэровокзала подтверждают этот факт. И вот, так же как и вы теперь, наверное, я задала себе вопрос: что за неотложные дела заставили Светлану так поспешно вернуться? Может быть, она сама нам ответит? – Вершинина посмотрела на Чебакову-младшую.

– Чего

молчишь? – снова встрял Зотов, неожиданно грубо для всех обращаясь к Светлане, – хочешь, чтобы я один отдувался? Не выйдет. Расскажи им, как ты нашла меня, как пригрозила рассказать папочке, что я трахаю твою мамочку, если я не соглашусь пришить твоего бывшего хахаля.

– Я приехала помириться с ним… – зарыдала она, – два часа прождала в такси, когда он вернется домой, а он… приехал с этой…

– Вы, наверное, имеете в виду Анжелу Голубеву? – подсказала ей Вершинина.

– Не знаю… я… как ее зовут…

– Значит, вы признаетесь, что заставили Зотова убить Федорова? – сухо спросила ее Вершинина.

– Нет! Нет! – заголосила Людмила, кидаясь к дочери и тряся ее за плечи, – ну скажи им, что это неправда!

– Это правда, мама.

Светлана закрыла лицо руками.

В эту минуту дверь в кабинет открылась, и вошел лейтенант Силантьев. За ним следовала когорта рядовых милиционеров.

– Все было слышно? – спросила Вершинина лейтенанта.

– Да, у вас прекрасная аппаратура.

* * *

«Когда в кабинете остались только сотрудники „Кайзера“, я поблагодарила их за помощь а расследовании.

– Все могут быть свободны, кроме дежурных, и еще раз с праздником вас.

– Спасибо, – ответил нестройный хор голосов.

Надев пальто и сложив бумаги в портфель, я вышла на улицу. Я решила пройтись пешком и поэтому Болдырева отпустила. В воздухе уже пахло весной. Я поймала себя на мысли, что, пожалуй, никакой самый тонкий или пряный аромат не может вызвать такой приток упоительных чувств, как этот едва ощутимый, ласковый и волнующий запах, пробивающийся сквозь снежную дымку февраля».

– Ну как? – спросила Вершинина Толкушкина, когда тот, дочитав последние строки ее романа, поднял на нее глаза.

– По-моему, замечательно, – сказал он, допивая остывший кофе, – я бы так не смог.

– Только ты мне не льсти.

– О чем вы говорите, какая лесть?

– Я ведь университетов не кончала, да и в психологии не сильна. К тому же иногда мне кажется, что с композицией у меня дела не важно обстоят, а ведь литературное творчество требует определенных знаний и навыков…

– Эх, Валентина Андреевна, – лукаво улыбнулся Валера, – вспомните Шамфора: «В изящных искусствах, да и во многих других областях, хорошо мы знаем лишь то, чему нас никогда не обучали».