Парень для «Sекса»
Шрифт:
– Хочу, хочу! – извиваясь, как Димина секретарша, я подскочила к Жене и сама себя поместила в кольцо его коротеньких рук. Женя прижал меня к груди и без напряжения поднял в воздух. Я здорово похудела, что уж там говорить. Девки таращились на меня, как на цирковую артистку. От Кана волнами исходила тьма.
– Слезь с него, – приказал он сухо и чуть ли не за шиворот меня оттащил. – Что за театр?!
– Он – хванасо, – пожаловалась я Жене. Злой.
– Дима? – искренне
Я только головой покачала.
– Он мне сказать: «Убью!»
Дима показал зубы. Мне. В гримасе, призванной срочно изобразить улыбку. Улыбка вспыхнула и трансформировалась в оскал. Толкнув плечом дверь, через которую я только что вышла, Дима втолкнул меня внутрь, – спасибо, хоть не ногой, – пропустил Женю и запер дверь.
– Че ты опять за херню творишь?! – взорвался он громким шипением.
– И я скучала, любимый, – бесстрашно сказала я и сложила губы, словно для поцелуя.
– Дима качи? – спросил, хитро улыбаясь несостоявшийся муж. – Вместе?
– Нет, – отмахнулась я. – Секс андэ!.. Вези меня назад, к Ю Сынг Джуну.
Это певец такой, знаменитый. Из-за которого я уехала.
Женя расхохотался:
– Корея работать хочу?
– Возьмешь меня?
– Утихомирься! – прошипел Кан; как батарею прорвало в горле. Надо мной обои пузырями пошли. – Я те сказал, что ты не поедешь? И ты не поедешь, если я так сказал!
– Почему нет? – спросил Женя. Как-то странно прищурился, затем что-то быстро и резко спросил.
Дима выдохнул, медленно выпуская ярость и так же медленно, глубоко вдохнул, обретая дзен. Затем, заговорил по-корейски.
Я разобрала кучу слов. Чингу – «друг», саранхи «любовь», Хангук – Корея, американец… То ли Кан объяснял, что я корейцам не друг, то ли жаловался, что люблю я американцев. Женя удивленно вскинул бровь. Потом сочувственно потрепал меня по плечу и заглянул в глаза:
– Пур бэби… Тогда стэй здесь.
Я как-то не поняла, с чего я вдруг, такая бедная крошка, и вопросительно посмотрела на Кана.
– Я сказал, что группа ученых обнаружила в твоем черепе клетку мозга и пытается ее клонировать, – спокойно объяснил Дима, и я не поняла, шутит он, или на самом деле такое ляпнул. – Поэтому тебе нельзя уезжать из Хабаровска.
Женя что-то еще сказал.
– Он говорит, что удивлен тем, что у тебя вообще была целая одна клетка, – увлекся Дима.
Женя так горячо кивнул, словно на самом деле именно так и сказал. Добавил сокрушенно:
– Красивая герл всегда ебанютяя!
Я хмыкнула… Ему до сих пор, как видно, не объяснили, что это грубое слово. Женя пользовался им легко и непринужденно, как словом «глупышка». В отличие от мистера Кана, который тем же словом пользовался
– Согласен! – душевно ответил Кан.
– Что он тебе сказал?!
– Напомнил, как ты «работала».
– Американ бой помню? – спросил вдруг Женя и Дима снова умолк и заледенел. – Сёуле, ты и бой качи? Итэвон?.. Бой тюрьма сидети!
Боль хлынула, я отшатнулась, прижав ладони ко рту. Кан опустил глаза и так крепко сжал зубы, словно крепился, чтобы не ляпнуть очередную остроту.
– Бой – негр убить, – Женя провел большим пальцем по горлу. – Полиция его арестовывать.
– Ончже? – спросила я одними губами, хотя в глубине души все время знала когда.
Вот, почему он не позвонил.
– Мула… Не знаю. Полиция приходить мотель. Помнишь, я тебя ждать?..
Улыбка дрожала, распятая на губах. Я плакала и смеялась. Женя беспомощно топтался рядом со мной, явно сожалея о том, что все мне сказал. Я внутренне умирала и ликовала одновременно: Скотт не бросил меня!.. Скотт был в тюрьме…
Сдохни, Димочка!
Кан вдруг меня обнял и, усадив на пол, дал свой носовой платок.
– Все, все. Не смейся так… – что-то в сторону по-корейски.
Я подчинилась, вытерла слезы, прижав колени к груди. Это было самое печальное и в то же время, прекрасное из всего, что Женя когда-либо говорил мне. Скотт не бросил меня. Не бросил! Самое трудное было не запрыгать сейчас, показывая Кану «факи» и вереща: выкуси-выкуси! Потом до меня дошло.
– Ты знал! – прошептала я. – Ты знал это! Вот о чем ты тогда говорил в спортзале!..
Дима мрачно поглядывал на меня, прислушиваясь к тому, что происходило за дверью. Его девушки выкрикивали фамилии, раздавая кандидаткам бумажные номера.
– Мне жаль, – сказал Кан, присаживаясь на корточки. – Я думал, ты была в курсе…
Его теплая ладонь легла на мое колено. Оно превратилось в пудинг. Скотт забылся. Запах парфюмаа, которым я обрызгивала подушки в номере, Диминого парфюма, бил по обонятельным нервам. Хотелось схватиться за его плечи; опрокинуться на спину, притянуть его на себя…
– Ни хрена тебе не жаль, – ответила я, и дернула ногой, пока он не понял, как сильно я завелась. – Не прикасайся ко мне, скотина! Ты знал, что он не бросил меня, но все равно, все равно меня унижал!..
Он убрал руку и встал.
– Футболисты двух негров подписали, – сказал он сверху, ничего не выражающим тоном. – Хочешь, я кого-нибудь из них грохну? Или, обоих?.. Просто так. Чтоб тебе приятное сделать.
На миг я онемела от его подлости. Так вывернуть все! Скотт не убивал того негра, он меня у него отбил. Если он и убил его, то совсем не нарочно. В ярости… Потом я похолодела: вспомнила, как сама ударила. Пнула в лицо. Ногой.