Паразиты

Знаменский Александр

— Места надо знать… — буркнул Гвоздь, с трудом поднимаясь с кровати. Голова у него просто раскалывалась, к тому же саднило правую сторону лица от «асфальтовой болезни». — Опохмелиться нет?

— Иди к Нине Самойловне, дурик, там тебя опохмелят! — хмыкнул Петрович.

— Ну и что теперь будет? — поинтересовался Гвоздь, осторожно ощупывая ссадины на лице.

— А ты не знаешь? — издевательским тоном спросил Петрович. — На свободу с чистой совестью и с вещами…

— Думаешь, выгонят?

— Даже не сомневаюсь!

— Эх,

жизнь моя жестянка! Я ж еще не отдохнувший… У меня еще около недели «отсидки». Не, так нельзя!..

Нина Самойловна встретила Гвоздя в своем кабинете мрачнее тучи.

— Что это вы себе позволяете? — вопросила она, поигрывая длинным резиновым жгутом для остановки кровотечений, как плеткой. — Уехали без спроса в город, вернулись после отбоя, оскорбили бабушку… Как это прикажете понимать?

— Виноват, — начал соображать Гвоздь. — Вчера, кажется, день рождения младшенькой отмечали… дочки!

— Да? — несколько смягчилась Нина Самойловна. — И сколько ей стукнуло?

— Да ить, разве их, женщин, поймешь! — пожал плечами Гвоздь. — Они ж молодеют с каждым годом, а мы, мужики, только старимся…

— Это верно, — совсем оттаивая, произнесла «генерал-прапорщик». — И все-таки я вас обязана предупредить, что это в последний раз. Больше никаких поблажек от меня не дождетесь. Я женщина очень мягкая и отходчивая, но позорить санаторий всяким там пьяным вахлакам не позволю! Зарубите это на своем красном пропитом носу!

— Нина Самойловна, я вас очень уважаю, — начал заводиться Гвоздь, считавший, что его упрекают в алкоголизме совершенно напрасно, — но я почти совсем не пью. Другие пьют куда больше, и им все сходит с рук.

— Да? — прищурилась главврач. — И кто же эти другие? Фамилии, имена, клички — живо!

— Да нет, это я так, образно выражаясь, — пошел на попятную Гвоздь. — Или вот вы обвинили меня в нарушении режима, а ведь другие нарушают чаще и больше. Взять хотя бы Кирпича… э-э, Лященко из нашей палаты. Так он же вообще сутками пропадает где-то на стороне, пьет почем зря. Ему, выходит, можно, а мне нельзя, так, что ли?

— Сравнили! — вскочила из-за стола Нина Самойловна. — Лященко! Вы знаете, кто такой Лященко?

— Еще бы! Как не знать…

— Вы не знаете, кто такой Лященко! Он помощник депутата Государственной Думы от Либерально-демократической партии. Я удостоверение видела. Ясно? Поэтому вам лучше помолчать. Что разрешено Юпитеру, то категорически запрещается простому быку.

— Обижаете… — понурившись, произнес Гвоздь.

— И запомните, это последнее предупреждение! А теперь марш на процедуры! — грозно провозгласила главврач, указывая на дверь.

Поняв, что разговор окончен, Гвоздь, сделав поворот через левое плечо, вылетел из кабинета Нины Самойловны, как снаряд из пушки.

Чуть позже, когда он сидел в специальном помещении с люстрой Чижевского на потолке и вдыхал своими

многострадальными легкими отрицательные ионы кислорода, ему припомнились события вчерашнего дня. Как он побывал в офисе у этого скряги Браслета, как получил от него литр спирту за оказанную услугу и как выпил его с горя на обратном пути в вагоне пригородной электрички. «Надо было оставить немного на опохмелку, — укорил себя в непредусмотрительности Гвоздь. — Нельзя так расслабляться!»

Размышляя о том, как бы понезаметнее удрать на кладбище и угоститься от заначки, хранившейся на могиле «Кирюхи», Гвоздь вышел из физиотерапевтического кабинета и нос к носу столкнулся с Кирпичом.

— Вот ты где! — сказал Кирпич. — А я тебя везде ищу. Пойдем-ка прогуляемся, друг ситный!

У Гвоздя от этого предложения почему-то задрожали колени. «Каюк! — решил он. — Видимо, этот бес что-то узнал о моих шахерах-махерах! Или «генерал-прапорщик» проболталась, что я его заложил…»

Отведя Гвоздя в укромный уголок, где находился «оазис», гордость главврача санатория, с произраставшими там экзотическими растениями — карликовыми лимонами, фикусами и кактусами, — Кирпич, положив руку на плечо Гвоздю, тихо спросил:

— Что ты там базарил насчет Браслета?

— Какого Браслета? — сделав наивные глаза, осведомился Гвоздь.

— Того самого! Не держи меня за идиота.

— А! Так ты говоришь о том Браслете, у которого в воскресенье вечером дача чуть не сгорела?..

— Слушай, ты у меня дождешься, козел вонючий! Я тебя, падлу, на медленном огне…

— Понял! — сразу присмирел Гвоздь. — Я скажу, что знаю. Обязательно скажу! Но хотелось бы получить за это… пятьсот!

— Хрен тебе по всей морде!

— Тогда, Кирпич, у нас с тобой разговора не будет! Можешь меня резать, бить, убивать, но… Хватит! Дураков больше нема.

Кирпич сначала поднес кулак к носу Гвоздя, но потом, передумав, похлопал его по плечу.

— Пятьсот я тебе, конечно, не дам, и не надейся. А вот триста… — И он зашуршал купюрами в кармане.

Гвоздь, зажмурившийся в ожидании немедленной смерти, пошире распахнул глаза и нахально добавил:

— В долларах…

— А других у меня не бывает! — отрезал Кирпич, протягивая шесть банкнот по пятьдесят долларов каждая Гвоздю.

Гвоздь, тщательно изучив каждую купюру на свет, недовольно покачал головой:

— Они же мятые, и, потом, портрет мужика на них слишком маленький. Сейчас, говорят, хреновы американцы эти полусотенные меняют, как раньше сотенные. Теперь портрет мужика большой должен быть…

— Других пока нет, — чересчур терпеливо проговорил Кирпич.

— Ладно, на худой конец и эти сойдут, — сказал Гвоздь, засовывая баксы за пазуху. — Пиши адресок. Нахимовский проспект, дом номер тринадцать. Фирма «Арктур». Генеральный директор Альфред Афанасьевич Суров, он же Браслет.