Параллельные Кулебяки
Шрифт:
— Не-а.
— Тогда отложим комментарии до лучших времен, — сказал Федор Федорович и, встревоженно обернувшись, скомандовал: — Быстро ко мне. Сзади раздалось пронзительное хрюканье. Женя кинулся к могучему деду, зачем-то при этом оглянулся и, потеряв равновесие, упал на четвереньки. На него мчалось что-то бесформенное, стремительное, Женя с перепугу не сразу сообразил, что это дикий кабан — огромный, рыжий, с противными желтыми клыками, — а когда сообразил, убегать было поздно. Но уже в следующую секунду случилось неожиданное. Кабан резко вильнул в сторону, прошил насквозь несколько кустов, свалил лбом молодую осину, стукнулся во что-то твердое с тупым звуком и, погасив таким образом инерцию, выбрался на тропинку.
— Сидеть, — приказал Федор Федорович. Кабан сел по-собачьи.
— Лежать. Кабан, которому
— Ну вот, теперь он меня знает, — довольно произнес Федор Федорович. — Всё, хватит валяться, иди по своим делам. Кабан резво вскочил, лихо задрал хвостик и затрусил в обратном направлении.
— Ручной, — неуверенно сказал Женя, которого бил мелкий-мелкий озноб.
— Да нет, не ручной, — возразил Федор Федорович. — Намерения у него были самые серьезные. Но этого зверюгу я впервые вижу.
— Миграция, — солидно бросил Боря.
— Скорее всего, — согласился Федор Федорович. — Пришлый кабанчик.
И здесь идет планомерное наступление. Отстрелом не обойдешься… Вскоре они вышли на просеку, которая была тем же лесом, только пореже и пониже.
— Неделю назад чистили, — заметил Федор Федорович. — То есть, лес вырубали, траву косили. А сейчас что? Действительно, от просеки мало что осталось. Трава достигала пояса, и в этой траве что-то шуршало, стрекотало, попискивало, сновало, ползало и копошилось. Каким-то неестественным было это кишение и копошение.
— Под ноги поглядывайте, — сказал Федор Федорович. — Ты бы, Борис, поменялся с Евгением местами, пусть идет посерёдке.
«Посерёдке» было спокойнее, хотя чувство, будто из лесу кто-то постоянно смотрит, не проходило. Жене даже казалось, что этот кто-то крадется вровень с ними вдоль опушки, ловко скрываясь за кустами.
Вот ветка дрогнула, вот громко треснул сучок, вот снова дрогнула ветка и зашумела листва — и всё рядом, не отставая. Однажды огромная зеленая рука отвела сосновую лапу, и на Женю, заставив его покрыться холодной испариной, уставился огромный ячеистый глаз. В следующее мгновение оказалось, что зеленая рука — это сосновая ветка, а ячеистый глаз — большая коричневая шишка. Федор Федорович, что-то буркнув себе под нос, взял вдруг левее, уходя на опушку. Ребята пристроились за ним — и вовремя. Небольшой участок лужайки с кишащей в траве живностью и тропинкой, с которой они только что свернули, осел почти на метр, впереди по курсу зашевелился и исчез, сравнявшись с землей, зеленый бугор, повалилось несколько кудрявых березок и, как венец всему, дернулась и поплыла, опрокидываясь на бок, возвышавшаяся над деревьями серебристая опора линии электропередачи. Басовито лопнули толстые провода, раздался тупой звук удара, почва под ногами ощутимо содрогнулась, и снова стало слышно, как беззаботно поют птахи, стрекочут кузнечики и шумит листва под порывами теплого ветра. Дед с внуком шли молча, будто ничего не произошло. Можно было подумать, что надежнейшие стальные опоры ЛЭП рушатся здесь каждый день. Мимо по сухим желтым иглам деловито, не обращая на людей внимания, прошествовал большой седой ежик. Вскоре они вышли к упавшей опоре. Теперь Федор Федорович, предупредив, чтобы ребята держались строго за ним, передвигался осторожно, чутко прислушиваясь к какому-то своему внутреннему индикатору. Опора упала потому, что как раз под нею непонятное оседание почвы достигло максимума. Кверху торчали две её «ноги» с массивными бетонными «башмаками», служащими фундаментом, все в наплывах серой земли. Две другие «ноги» выглядывали из огромной глубокой ямы, на краю которой, накренясь, лежала опора. Если бы опору эту, скажем, свалил ураган, то ямы или бы просто не было, или бы она была много меньше, а тут — ну просто котлован какой-то получился.
— Мда, — сказал Федор Федорович. — То одно, то другое. Чуть погодя они вернулись на тропинку. Стали попадаться дождевые черви — длинные, толстые и весьма активные. Чтобы не наступить на них, приходилось внимательно смотреть под ноги.
— Ребятки, прибавили ходу, — с этими словами Федор Федорович устремил взор вперед и зашагал весьма широко, прямо по червякам. Женя, догадавшись, что «выползки» — к дождю, бросился догонять. Небо, до того чистое и ясное, быстро потемнело, потянуло холодом и сыростью, по листьям ударили
— Давай, давай, — процедил шедший сзади Боря и даже подтолкнул рукой в спину, но Женя уже успел заметить чуть в стороне кучу омерзительного тряпья, припорошенного почерневшими листьями.
— Дед, ты видел? — спросил Боря.
— Видел, — отозвался Федор Федорович. — Плохо прочесываем. Плохо. Дождь кончился, унялся ветер, небо прояснилось, и лишь холодный душ при каждом неосторожном движении напоминал о том, что ливень был нешуточный. Но странно — участок леса, в котором они очутились минут через пять быстрой ходьбы, дождь миновал. Здесь и трава была сухая, даже пропыленная, и паутина посверкивала между деревьями под лучами солнца, и вокруг большого муравейника живо сновали рыжие муравьи.
Тишь да благодать. А в пяти минутах ходьбы — грязь, сырость и какое-то подозрительное тряпье с тяжелым запахом тлена… Еще немного, и лес кончился. Здесь тоже дождя не было. Линия электропередачи тянулась дальше, пересекая обширное выкошенное поле, взбиралась на холм и скрывалась за горизонтом. Они двинулись вдоль поля по проселочной дороге, которая вывела их на разбитое, растрескавшееся шоссе. Было тихо, жарко, пахло нагретым асфальтом. Где-то далеко-далеко, удаляясь, ехал автомобиль. И ни одного индустриального звука больше, будто люди отказались от техники. Но ведь не вручную же косилось это поле, лежащее по обе стороны шоссе. На солнце, обдуваемая ветерком, одежда быстро высохла. Вскоре впереди показались садовые участки, окруженные забором из колючей проволоки.
* * *
Сад был старый, с раскидистыми яблонями, густой смородиной, высокой вишней, массой цветов, с белокаменным домиком, увенчанным деревянной зеленой мансардой. Всё бы хорошо, если бы не наглые мухи, которые облепили упавшие яблоки, кружились над ямой с компостом, а также вокруг скромного сооруженьица, крытого рубероидом, и норовили сесть на лицо. В домике пахло укропом, мятой, яблоками. Первый этаж состоял из застекленной веранды, кухни с лестницей на мансарду и небольшой комнаты с минимумом мебели — кровать, стол, табуретки, две обшарпанные тумбочки. Федор Федорович принес из сарая чесноку, запер входную дверь, после чего включил электроплитку и принялся стряпать.
Тем временем ребята, свернув трубочкой газеты, воевали с мухами.
Сначала они переколотили тех, что были внизу, причем как-то быстро переколотили, затем перебрались наверх. Верхние мухи, не будь дуры, перелетели вниз. Ясное дело, среди них было полно нижних.
— Самообучающиеся мутанты, — объявив это, Боря рухнул спиной на застеленный топчан и раскинул руки. — Ну и жарища здесь. На втором этаже кроме этого топчана имелись узкий диван, стол и даже старенький телевизор. Женя сел на диван и сказал:
— А что, жить можно.
— По крайней мере, сюда «они» не доберутся, — отозвался Боря.
— Кто — «они»? — полюбопытствовал Женя. — «Дождевики»? Сразу почему-то вспомнилось припорошенное черными листьями тряпье.
— У вас ничего лишнего не появилось? — вместо ответа спросил Боря. — Нитраты там, фон какой-нибудь, пес-ти-циды?
— Ага, — сказал Женя. — Только и разговоров.
— Тогда ждите. Скоро и у вас будет, как у нас. Птички, зверюшки, дождевички, — Боря потянулся и со вкусом зевнул. — А раньше-то как хорошо было. На заре с дедом на рыбалку. Костерок, ушица с ершиками…