Парадокс Вазалиса
Шрифт:
На протяжении нескольких недель, не имея возможности ответить на нападки, Валентина сносила безжалостный самосуд, предпринятый средствами массовой информации. Видеть, как твое имя осыпают упреками в газетах, было не очень приятно. Видеть его рядом с целым потоком таких прилагательных, как «некомпетентная», «безответственная» или «преступная», было куда как горше.
Вазалис тоже утратил контроль над своей судьбой. Ему также не удалось вовремя выпрямить траекторию своей жизни. По некому интересному парадоксу, его наказание представляло собой полную противоположность
После того как телесная оболочка несчастного ушла с дымом, панским цензорам не составило труда стереть память о нем.Под угрозой смертной казни они запретили произносить его имя и обсуждать его труды. Кем бы ни был Вазалис, он вызвал реакцию небывалой жестокости, даже в те смутные времена.
Придуманная Климентом IV стратегия оказалась чрезвычайно эффективной. Уже спустя полвека никто не помнил, чем именно прогневал Вазалис папу. С середины пятнадцатого столетия и вовсе никто бы уже не рискнул утверждать, что такой человек действительно когда-то существовал.
Так рассказывали эту мрачную историю те, кто был убежден в ее достоверности. Таких было немного, но Хьюго Вермеер входил в их число.
По правде сказать, Вермеер был готов поверить в любую легенду, коль скоро она несла на себе отпечаток заговора, тайны и скандала. Если, сверх того, она хоть каким-то боком касалась искусства или философии и к ней примешивалось подозрение на антиклерикализм, он первым устремлялся на ее поиски с рвением, достойным спартанца в день битвы.
Хьюго Вермеер был бойцом, пылким и смелым воином, полной противоположностью своему знаменитому предку из Делфта (по крайней мере, сам Хьюго, никогда не приводя доказательств, утверждал, что является его потомком по прямой линии), на которого он походил дородностью тела и грубостью черт.
Что до остального, то Хьюго Вермеер был невысок, коренаст, вечно небрит и всегда немного подшофе, даже в те редкие моменты, когда ходил натощак более двух часов. Эта привычка никак не сказывалась на его отвратительном характере, который ставил Хьюго в один рад с взбесившимся ротвейлером. Дни свои он проводил за излиянием желчи на политиканов, дороговизну жизни и распущенную молодежь, с редким апломбом и абсолютной непорядочностью поливая налево и направо беспардонной ложью и неправдоподобием.
Стоило, однако, Вермееру прийти в хорошее расположение духа и вырваться за пределы своих четырех стен, как из него начинала хлестать язвительная ирония (термин «убийственная» здесь был бы более уместен), устоять перед которой не представлялось возможным. Тогда он выказывал безупречную верность и мог пожертвовать ящиком «Шато Петрюс» во имя помощи угодившему
Вермеер долил в бокал «Жевре Шамбертен» урожая 1992 года — истинное чудо, бархатистое и мягкое, — знаком показал официанту, что ему требуется вторая бутылка, и с энтузиазмом набросился на телячью отбивную, которую иначе как гигантской назвать было сложно, так как она занимала всю тарелку, от края до края, будучи при этом не менее пяти сантиметров толщиной. Проглотив значительный кусок этого сильно недожаренного мяса, он закончил свой гастрономический штурм пригоршней картофеля фри, а затем разбавил все новым бокалом «Жевре Шамбертен».
— Ах… 1992-й, — проронил он, переводя дух. — Великий год для бургундских. Я ведь уже рассказывал тебе про бургундские?.. Бордо этого года вышли весьма заурядными. О божоле лучше и вовсе не вспоминать. Они просто ужасны!
Хьюго Вермеер выражался на совершенном французском, со всеми его междометиями и ругательствами, и лишь легкая склонность произносить более резко, чем следует, конечные гласные, выдавала его голландское происхождение.
Он бросил презрительный взгляд на стакан с «кока-колой лайт», что стоял на столе, рядом с тарелкой Валентины.
— Как ты можешь пить это? Оно тебя не достойно, дорогуша. Ты ведь отлично знаешь, что эта гадость разъедает внутренности. Все начинается язвой, а затем перерастает в рак. Они делают это специально, мерзавцы. Почему, как думаешь, они так и не раскрыли состав? Все для того, чтобы после этой дряни спихнуть нам по дешевке лекарства, выудить из нас бабки…
— И лишить нас души, — закончила Валентина, которая наизусть знала все сетования друга.
— Не шути с этим, Валентина. Если уж портить сосуды, то лучше делать это приличными вещами. Твое здоровье! — заключил он, глотком осушая бокал.
— Ты пропустил свою эпоху, Хьюго. Тебе следовало жить во времена Дюма и Флобера.
— Даже не говори мне об том… — проворчал Вермеер, и глаза его наполнились тоской. — Ах, обеды мадам Бовари! Филеи, фрикасе из цыпленка, задние ножки барашка, телятина и свинина во всех их вариациях… Не говоря уж о фигурных тортах на десерт и винах, по двенадцать бутылок в ящике. Восемь часов за столом… Жили же люди!
Он вновь наполнил бокал и произнес тост:
— За великого Кюрнонского!
— За короля кулинаров! — зашла еще дальше Валентина, подняв стакан с «колой». — И за всех писателей, умерших молодыми и толстыми в жесточайших муках!
Хьюго Вермеер погладил живот, всем своим видом выражая сомнение.
— Ну… Можно и умереть, лишь бы до самой смерти ни в чем не знать отказа…
Тотчас же начав применять теорию на практике, он отрезал новый кусок говядины, покрыл его толстым слоем беарнского соуса и запихнул мясо в раскрытый рот. Черты его скривились от удовольствия в убедительном подражании пожирающему детей Сатурну, вышедшему из-под кисти Гойи.