Парадиз

Чулков Георгий Иванович

И мерещится Наташе пустыня, и среди пустыни оазис, там ее дворец. И вот приходит полководец, закованный в латы.

– Это я, - говорит он, переступая порог, и почтительно целует сандалии Наташи.
– У меня много солдат, и большие корабли плавают у берегов моей страны. Но я все это оставил и пришел к тебе в "Парадиз", моя прекраснейшая Наташа.

– Что мне твои корабли и царство?
– говорит сурово Наташа.
– Видишь: я правлю миром. Звезды поют в честь меня, и когда встает солнце, оно делается красным, как кровь, от любви ко мне. Вон идет хозяйка

звать меня в отдельный кабинет, но я не пойду туда, и уже целую неделю я не пою на сцене и больше не буду надевать это глупое розовое платье. Я не хочу петь среди других. Я буду петь одна. Для меня построят высокую эстраду. И я буду петь одна. И пение мое будет так прекрасно, что все станут безгрешными, слушая меня.

В это время подходит к Наташе инженер.

– Позвольте, мамзель, вас ангажировать на сегодняшнее утро. И поедемте с нами, мамзель, на острова.

– Только в автомобиль шампанское захвати, слышишь?
– говорит Наташа, не расплескается. Я из бутылки пить буду.

Когда автомобиль мчится по Каменоостровскому проспекту, Наташе кажется, что все встречные кланяются ей, как царице. И она отвечает им на поклон и милостиво машет платочком. Пусть эти пьяницы и рабочие, и мастеровые знают, что не все царицы жестокосердны. Одна из них, Наташа, великодушна и добра.

– Что же вы, дьяволы, молчите?
– говорит Наташа инженеру и его товарищам, - пойте что-нибудь. Сашку Позднякова знаете? Сын заводчика. Он меня Клеопатрой Египетской зовет. Жениться на мне хотел. Эй, инженер! Угости шофера шампанским! Пусть из моей бутылки. Я не побрезгую. Не брезгую же я с вами в одной постели валандаться.

Миновали мосты.

Подымалось солнце над серебряной рекой. Как был прозрачен воздух! И какой легкий ветер веял над безумным городом. Тонкие стволы берез девственно белели, и острова были закутаны дымчатой вуалью.

Солнце пылало алым заревом. Как будто зажгли великолепный пир на утреннем небе. И бессонно томилось сердце по любви невозможной.

III

В "Парадиз" приехали два писателя: Александр Герт и Сергей Гребнев3. Они приехали из ресторана после затянувшегося обеда - теперь утомленные и уже нетрезвые - скучали за бутылкой кьянти.

На эстраде негр танцевал с рыжей англичанкой матчиш4, и звуки сумасшедшей пляски тревожили сердце.

Александр Герт, молодой человек лет двадцати восьми, небезызвестный поэт, с бритым лицом и вьющимися белокурыми волосами, курил папиросу за папиросой, и бледными холодными глазами следил за кольцами дыма.

– Мы с вами погибли, Сергей Андреевич, - говорил он равнодушно и внятно, очевидно, на тему, не раз обсуждавшуюся ими, - погибли. Наша судьба на дне стакана.

– Мы не первые и не последние, - отвечал Гребнев с насмешливой, неприятной улыбкой.

– Но все же, Сергей Андреевич, я лучше, чем вы думаете. Вам кажется, что у меня нет ничего за душой, что я только лирик5. Но у меня есть что-то, уверяю вас. Вы вообще меня выдумали, и я, когда бываю с вами, невольно говорю и даже поступаю в лад с вашей выдумкой. Но я не таков.

– Вы говорите: что-то есть. Но тем

хуже для вас, Александр Александрович. Если есть, тогда ответственность.

– Может быть. Но что с нас взять: мы, поэты - как и проститутки самое дорогое и самое тайное отдаем далям. Вот спросите у нее, и она вам то же скажет.

И он взял за руку и привлек к столу даму в черном.

– Как вас зовут, госпожа моя?
– спросил Гребнев, подвигая стул, и серьезно, уже без насмешливой улыбки, рассматривая даму.

– Клеопатра, - ответила Наташа, окинув презрительным взглядом обоих писателей.

– Вот и она презирает всех, как и мы, - процедил сквозь зубы Герт.

– Госпожа Клеопатра, разрешите наш спор, - сказал Гребнев и налил ей стакан кьянти.
– Вот он уверяет, что мы погибли. А по-моему...

– Ах! Это все равно. Не знаю, о чем вы там толкуете. Скучно все.

– А ведь она гордая, - сказал Герт.
– Как это хорошо. Как хорошо.

Подошла Аглая и увела куда-то Наташу.

– И откуда эта гордость? Откуда?

– Да разве вы не видите, она - сумасшедшая, - сказал Герт серьезно. Сумасшедшая, как и мы. И все, кто не спит в эти белые ночи, сходят с ума. Скажите вон тому лакею или вот этому генералу, что сейчас начнется светопреставление, и они поверят в это просто и охотно и, быть может, не испугаются: сумасшедшие боятся только обыкновенного, обыденного.

– Пожалуй, что так, - согласился Гребнев.
– У этой проститутки есть какая-то идея не нашего порядка.

– Какая проститутка? Какая идея?
– сказала актриса Герардова, подходя к их столику вместе с художником Ломовым и его женой, певицей из Мариинского театра.

– Вот с нами сидела египетская царица Клеопатра, - сказал, улыбаясь, Гребнев.
– Герт в нее влюбился.

– Ах! Как это хорошо, - сказала Герардова, всплескивая руками. Познакомьте меня с ней: я никогда не разговаривала с этими дамами. А мне так хочется. Так...

– Пожалуй. А вы ничего не имеете?
– обратился Гребнев к жене Ломова, высокой полной блондинке с крупными мужскими чертами лица.

– Очень хочу. Мне, впрочем, не в первый раз с ними знакомиться. Недавно были мы с ним в "Буффе"6, - сказала она, указывая на мужа.
– Так за наш столик несколько девиц село; все не верили, что я мужняя жена.

Все засмеялись.

Потом пригласили Наташу и пошли в отдельный кабинет пить шампанское.

Ломов ухаживал за Герардовой, Гребнев - за Ломовой, а Герт стал на колени перед Наташей и говорил:

– Вот на вас строгое черное платье, и я схожу с ума от счастья, потому что вы, божественная, позволяете мне стоять на коленях около вас и касаться вашей руки. Вы настоящая женщина, и каждое движение ваше царственно, и глаза ваши прекрасны и безумны. Что за вздор, что женщину можно купить. Женщину купить нельзя. И если бы я мог усыпать золотом всю дорогу от "Парадиза" до твоего дома, божественная Клеопатра, то и тогда бы ты не подарила мне своей любви.

– Вот это правда, - сказала Наташа, - но все-таки ты мне нравишься, кудрявенький.