Папа Сикст V
Шрифт:
— Что же ты хочешь, дочь моя?
— Я хочу говорить с папой.
— В таком случае и обратись к его святейшеству.
— Я обращаюсь к его преемнику — это лучше.
Феликс Перетти невольно вздрогнул и сказал:
— Вижу, что моя миссия исповедника сегодня еще не кончилась; подойди к крайней исповедальне. Я тотчас буду к твоим услугам.
Отворив дверцу, кардинал вошел в исповедальню и приказал кающейся прочесть известные молитвы. Женщина, став на колени, сказала:
— Прежде всего, святой отец, позвольте мне сообщить вам, кто я такая. Меня зовут Диомира, римская куртизанка.
— А, ты знаменитая
— Да… — отвечала куртизанка. — Но, прежде всего мне хотелось бы рассказать вам мою историю и узнать, могу ли я надеяться на отпущение мне грехов?
— О, да, можешь надеяться, дочь моя, — отвечал исповедник, — Господь Бог милосерден и всегда слышит молитвы кающихся. Говори, я тебя слушаю.
— Моя мать была крестьянка из Монтальто, — начала свой рассказ Диомира. — Когда я родилась, она уже перенесла все несчастья, которые только может перенести женщина. Причиною всех бедствий была ее необыкновенная красота. Говорили, что она могла служить моделью для мадонны великому Рафаэлю. Семейство моей матери было бедно, но счастливо и ничего лучшего не желало. Один раз она сидела около своей хижины, как вдруг прискакали двое вооруженных людей, схватили ее, положили на седло и помчались к их господину Сан-Фиоренцо.
Невольное восклицание вырвалось из уст Перетти.
— Что с вами, святой отец? — спросила Диомира.
— Ничего… Продолжай, дочь моя, твой рассказ меня интересует, — отвечал монах, припоминая этот страшный эпизод, которого он был свидетелем в молодости, и клятву, данную им тогда, — беспощадно преследовать благородных злодеев, вырывающих дочерей из объятий их родителей, если когда-нибудь власть попадет к нему в руки.
Диомира продолжала.
— Когда я родилась, синьор Сан-Фиоренцо уже охладел к моей матери и начал обращаться с нею чрезвычайно грубо. Недовольный тем, что родилась дочь, а не сын, синьор прогнал нас обеих, меня и мать, в кухню. В это время моя мать была еще очень молода и красива. Слуги синьора Сан-Фиоренцо, видя, что их барин окончательно разочаровался в своей любовнице, начали позволять с ней разные грубости, полные возмутительного цинизма. Когда мне было семь лет от роду, раз двое слуг поспорили, кому обладать матерью, ни один из них не хотел уступить ее другому, хотя моя мать, конечно, не согласилась бы на их гнусные предложения и скорее предпочла бы смерть такому позору, тем не менее, претенденты горячились и спорили. Злоба одного из негодяев дошла до крайних пределов. Он выхватил нож и вскричал: «В таком случае пусть же она никому не достанется!», погружая нож по самую рукоятку в грудь моей матери. Несчастная тут же упала мертвая, и ее кровь брызнула мне в лицо.
— Как у вас хватает силы рассказывать такие ужасы? — прошептал Перетти.
— Да, святой отец, хватает, — с горькой иронией отвечала куртизанка, — пролитая кровь моей матери памятна мне, я ее вижу постоянно перед собой и в особенности в те минуты, когда ползают у ног моих знатные синьоры…
— Продолжай, дочь моя, я слушаю.
— Синьор Сан-Фиоренцо кончил дурно. Среди соседей он имел много врагов. В одну темную ночь мы увидели пламя, охватившее стены
Рассказ этот произвел глубокое впечатление на Перетти. Кардинал верил в святую справедливость, но находил, что есть средство еще более действенное — виселица — и страшно сожалел, что власть не находится в его руках.
— Хотя я была совершенным ребенком, — рассказывала Диомира, — но стыд, сознание моего невольного падения грызли мое юное сердце. Я поклялась, что Браччи не будет радоваться моему появлению в их доме. Из Рима приехал старик Браччи, отец Атилло. Это был страшный разбойник, которого все боялись, не исключая и его родного сына Атилло.
Я начала завлекать в свои сети страшного старика и вполне в этом успела, благодаря моей необыкновенной красоте. Старик Браччи совсем растаял и сделался соперником своего сына. Один раз ночью я устроила так, что молодой Браччи застал у меня в комнате старика. Не рассмотрев в темноте, что это был его отец, он его заколол кинжалом. Пользуясь общим замешательством, я убежала из этого проклятого дома в Рим.
Монтальто вытер капли холодного пота, струившегося с его морщинистого лба, и глухо прошептал:
— Послушай! То, что ты мне рассказываешь, — не есть ли плод твоей фантазии, адский вымысел? Разве могут быть терпимы небом подобные ужасы и, огонь свыше не сразит злодеев?
— Нет, святой отец, то, что я рассказываю, не вымысел, а сущая правда. Я вооружила руку сына против отца. И борьба, происходившая между ними во мраке, удары кинжалом и предсмертное хрипение старика нежили мой слух, как самая приятная музыка.
— Несчастная, все-таки ты великая грешница и должна раскаяться, — сказал Перетти.
— Да, я раскаюсь, но прежде отомщу. Пока еще злодей отцеубийца Атилло Браччи благополучно здравствует, наслаждается всеми благами житейскими и пользуется уважением общества. Надо, чтобы этого ничего не было. Тогда я принесу покаяние.
Кардинал ничего не сказал. Диомира продолжала, воодушевляясь все более и более.
— Я хочу, чтобы проклятое гнездо совсем было разорено, чтобы от замка не осталось камня на камне; для меня не достаточно, что убит старый злодей, я хочу собственными руками вырвать сердце из груди Атилло Браччи и с величайшей радостью буду смотреть, как оно затрепещет в моих руках, это мне доставит такое же высокое наслаждение, как предсмертный хрип зарезанного старика Браччи. Не правда ли, я навожу на вас ужас, святой отец? — прибавила Диомира.
— Нет, дочь моя, ты не наводишь ужас, — отвечал кардинал, — я тебя жалею, ты не более как жертва злодейства этой гнусной касты вельмож, угнетающих бедный народ. Боже великий! — вскричал после некоторого молчания Перетти. — Дай мне возможность вырвать с корнем все эти ядовитые растения и бросить их в огонь.
— Значит, святой отец, если вы будете папой… — начала Диомира.
— Ты, дочь моя, сумасшедшая, — прервал ее Перетти, — могу ли я, ничтожный монах, быть папой, когда есть двадцать кардиналов, добивающихся папской тиары.