Пансионат «Мирамар»

Махфуз Нагиб

Они с трудом пробирались сквозь толпу. Я замедлил шаг и, когда они поравнялись со мной, приветствовал феллашку, подмигнув ей. Она улыбнулась с некоторой опаской. Да, она ответила улыбкой — значит, приманка с крючком проглочена. Душу мою наполнила радость, как сладкий сок наполняет рот, когда надкусишь свежий зеленый боб, только что сорванный с грядки.

* * *

Я украдкой рассматривал ее лицо, потягивая вечерний кофе. Глаза ее опухли и покраснели от долгого сна, толстые губы были неприятно приоткрыты, да и вся она выглядела какой-то неряшливой.

— Сафия, — произнес

я с удрученным видом.

Она подняла на меня глаза.

— Появились новые сложные обстоятельства, которые мы должны принять в расчет, — продолжал я осторожно, не отрываясь от ее лица.

Она покачала головой, как бы предлагая мне высказаться яснее.

— Нам придется изменить образ жизни. Я имею в виду проживание в одной квартире!

Она нахмурилась, и гневная складка залегла между ее бровями.

— Это катастрофа, — сказал я, — полная катастрофа ввиду жилищного кризиса, один мой приятель в компании намекнул мне об административном контроле. Да я тебе уже как-то говорил об этом. Я полагаю, что мое будущее тебе небезразлично.

— Но мы прожили вместе почти полтора года, — протестующе сказала она.

— Это были самые лучшие дни моей жизни, и они могли бы длиться вечно, если бы никто не знал об этом. — Я посмотрел на дно стакана, будто желая прочесть там что-то. — Однако несчастье вот-вот настигнет меня. Мне следует немедленно вернуться в холостяцкую квартиру, а может быть, поселиться в каком-нибудь дрянном отеле или пансионате.

— Есть же выход, есть выход! — воскликнула она, — Но ведь ты подлец, сын греха!

— Я человек откровенный, я тебя действительно люблю и буду любить до самой смерти. Но я в первый же день сказал тебе, что аллах не создал меня для семейной жизни.

— Просто он не дал тебе порядочности…

— И следовательно, нет нужды возвращаться к бесполезным дискуссиям.

Она пристально взглянула мне в глаза, будто желая проникнуть в мои мысли, и сказала:

— Ты хочешь бросить меня…

— Сафия, — перебил я ее, — я тебе говорил уже не раз, что я человек откровенный. Если бы я намеревался бросить тебя, то честно сказал бы об этом и ушел…

Тень печали легла на ее лицо, сделав его совсем некрасивым. Я пожелал в душе, чтобы она почувствовала ко мне отвращение, возненавидела меня — тогда бы мы просто разошлись каждый своим путем.

Другие грубо используют своих любовниц, эксплуатируют их. Я, по правде говоря, не привык тратить деньги на женщин, но никогда не был с ними груб. Я узнал любовь еще в университете. Она была красива, и с будущим. Дочь врача, купающегося в деньгах. Но что толку вспоминать об этом? Я упустил случай, счастливый случай.

И вот мое сердце бьется вновь. Да, я люблю феллашку. Конечно, это не какая-то там возвышенная любовь — просто желание, вроде того, что влекло меня еще недавно к Сафии из «Жанфуаза».

* * *

— Мне нужна комната на долгий срок.

Чувство удовлетворения сверкнуло во взгляде голубых испытующих глаз. Мадам небрежно откинулась на спинку канапе под статуей девы Марии. В ее движениях сквозило изящество, унаследованное от былых счастливых времен. Золотистые крашеные волосы выдают острое желание уцепиться за это былое. Она торгуется со мной с бесцеремонностью купца, выговаривая особую плату

за летний сезон.

— Ты впервые в Александрии?

Я понял, что это не праздный вопрос, а звено в сложной системе хитроумного дознания. Желая угодить ей, я спешил согласиться со всем, что бы она ни говорила, старался найти общих знакомых, рассказал о своей работе, о возрасте, месте рождения и социальном положении. Во время нашей беседы вернулась с улицы феллашка. Увидев меня, она опустила глаза. Она, конечно, сразу поняла, почему я появился здесь, и, спотыкаясь в замешательстве, ушла на кухню. Однако мадам не поняла причины смущения девушки и не заметила, как порозовели ее щеки.

Мадам проводила меня в комнату, последнюю свободную комнату, выходящую окнами на улицу. К этому времени мы уже были друзьями, и наша дружба восходила к давним временам.

* * *

Я осмотрел свое новое жилище и остался доволен. Затем в наилучшем расположении духа уселся в кресло. Тут же, не спрашивая, я узнал имя феллашки — хозяйка позвала ее. Вскоре она явилась в мою комнату, неся простыни и одеяло, и принялась застилать постель. Я с удовольствием наблюдал за ней, разглядывая ее во всех подробностях. Да, господин Махмуд Абуль Аббас, девушка хороша. Более того — прекрасна, да еще и с характером. Она украдкой бросила на меня взгляд, но я тут же перехватил его и улыбнулся:

— Я счастлив, Зухра…

Она продолжала свое дело, будто не слыша меня.

— Да продлит аллах твою жизнь. Я будто вернулся в родную деревню…

Она наконец улыбнулась.

— Твой покорный слуга Сархан аль-Бухейрн, — представился я.

— Бухейри? — не удержалась она.

— Из Фиркасы, что в Бухейре.

— А я из Зиядии.

— Надо же! — вскричал я вне себя от радости, будто это совпадение, что мы оба из одной провинции, уже само по себе должно принести нам счастье.

Зухра застелила постель и собралась уходить.

— Останься еще немного, — попросил я, — мне столько нужно тебе сказать.

Но она покачала головой с невинным кокетством и вышла.

Да, она спелый плод, и мне остается только сорвать его. Я люблю ее, во всяком случае она мне небезразлична. Мне хочется уединиться с ней где-нибудь подальше от этого пансионата, в котором наверняка некуда деваться от посторонних глаз.

* * *

За завтраком я познакомился с двумя занятными старцами. Старший из них, Амер Вагди, — живые мощи, мумия, однако не лишен жизнерадостности. Он, как мне сказали, бывший журналист. Другой — Талаба Марзук. Мне уже приходилось слышать это имя. Он из тех, на чье имущество был наложен арест. Но мне не ясно, что привело его в этот пансионат. Он возбудил мое любопытство — меня всегда привлекает любой чем-то выделяющийся человек, даже если он преступник. Кроме всего прочего, Талаба Марзук принадлежал к тому классу, которому мы пришли на смену. Вот он прячет глаза в чашке, украдкой поглядывая в мою сторону. По отношению к нему у меня возникли противоречивые чувства. С одной стороны — злорадство, с другой — сострадание. И в то же время во мне родился какой-то безотчетный страх при мысли о конфискации богатства. Мне вспомнилось утверждение о том, что, если кто хоть раз совершил убийство, он может привыкнуть убивать!