Пансионат «Мирамар»
Шрифт:
Я рассмеялся, ничего не ответив.
Я смотрел на стены, где на фотографиях отражена история ее жизни. Вот портрет капитана в военной форме с остроконечными усами. Это ее первый муж и, вероятно, ее первая и последняя любовь. Он был убит во время революции 1919 года. На противоположной стене, над конторкой, портрет ее матери. Она была учительницей. В глубине комнаты, за ширмой, портрет ее второго мужа, короля икры и владельца дворца Ибрагимия. В один прекрасный день он обанкротился и покончил с собой.
— Когда ты открыла
— Скажи лучше, когда я была вынуждена его открыть! — И, помолчав немного, она ответила:
— В тысяча девятьсот двадцать пятом году.
Год бедствий и испытаний…
Она потерла лимоном лицо и задумчиво сказала:
— Я была госпожой, уважаемый Амер, я люблю красивую жизнь, блеск, роскошь, наряды и салоны. Я блистала среди гостей, как солнце…
— Я видел это своими глазами…
— Ты видел только хозяйку пансионата.
— Она тоже блистала, как солнце…
— Все мои постояльцы были важные господа, однако это не спасло пансионат от упадка…
— Ты и сейчас госпожа в полном смысле слова.
Она покачала головой и спросила:
— А что тебе известно о наших старых друзьях?
— Их постигла та участь, которая им была уготована.
— А почему ты не женился, господин Амер?
— Не повезло. Ах, если бы мы имели детей…
— Да. К сожалению, оба моих мужа были бесплодны!
Большинство, однако, считает, что это ты бесплодна. Факт, достойный сожаления, коль скоро мы существуем для того, чтобы производить потомство.
Тот большой дом, что со временем был превращен в гостиницу и в ограде которого пробит проход к Хан аль-Халили, навсегда запечатлелся в моем сердце. Он остался в нем как символ горячей любви и несбывшихся надежд. Из глубины памяти всплывают образы тех лет: широкая чалма, белая борода, жестокие губы, произносящие «нет», убивая в слепом фанатизме любовь, дарованную людям еще за миллион лет до рождения религий.
— Мой господин, я мечтаю породниться с вами по закону аллаха и пророка его.
Молчание. Между нами стынет в чашках нетронутый кофе.
— Я журналист, — продолжаю я, — у меня есть капитал. Я сын шейха, служившего в мечети Абу аль-Аббаса.
— Да будет над ним милость аллаха! Он был достойный человек, правоверный мусульманин.
И, перебирая четки, он медленно роняет слова:
— Сын мой, ты ведь из нашей среды, в свое время даже учился в «Аль-Азхаре».
— Я уже давно забыл об этом.
— Затем тебя изгнали из «Аль-Азхара», не так ли?
— Господин мой, это давняя история. Мало ли за что могут выгнать студента. Например, однажды вечером принял участие в каком-нибудь музыкальном ансамбле или задал какой-то невинный вопрос.
— Умные люди предъявили ему ужасное обвинение, — с негодованием возражает он.
— Господин мой, кто, кроме бога, может предъявить человеку обвинение в ереси,
— Тот, кто следует указаниям аллаха.
Проклятие! Кто может претендовать на то, что постиг истинную сущность веры? Когда мы пытаемся познать свое место в этом большом доме, называемом миром, у нас кружится голова.
Я прожил долгую жизнь, богатую событиями, наполненную беседами и размышлениями. Не раз думал описать ее на бумаге, как сделал мой старый друг Ахмад Шафик-паша, однако это намерение так и не осуществилось: не до него было в суете будней и забот. Сегодня, когда ослабела рука, померкла память, иссякли силы, при мысли о прежних намерениях возникает лишь боль и тоска.
Пусть останутся со мной все эти воспоминания об «Аль-Азхаре», о дружбе с шейхом Али Махмудом, Закарией Ахмадом и Сейидом Дервишем, о партии аль-Умма со всем тем, что притягивало меня к ней, и с тем, что отталкивало, о партии «Ватан» с ее энтузиазмом и глупостью, о партии «Вафд» с ее революцией, бесконечными партийными разногласиями, которые заставили меня занять нейтральную позицию, о братьях-мусульманах, которых я не любил, о коммунистах, которых не понимал. Ушли в прошлое мои любовные похождения и фланирование по улице Мухаммеда Али, мои мечты о счастливом брачном союзе. Я бывал у Асьюниса, Пасторидиса и Антониадиса, проводил время в «Надсоре» и «Сесили», где обычно собирались наши и иностранные политические деятели. Там всегда можно было получить любую информацию, узнать самые свежие новости… Да, мои воспоминания…
У меня есть две просьбы к аллаху. Первая — даровать мне разрешение проблемы веры. И вторая — не поражать меня болезнью, которая лишила бы меня подвижности. Ведь у меня нет никого, кто мог бы помочь.
Как прекрасен этот портрет! Изображенная на нем женщина — воплощение цветущей молодости. Положив ладони на спинку стула, она опирается коленом правой ноги о сиденье. Голова повернута в сторону объектива. Декольте ее свободного строгого платья открывает высокую шею и верхнюю часть мраморной груди.
Марианна, в черном пальто и синем шарфе, сидела в холле, ожидая назначенного часа, чтобы пойти на прием к врачу.
— Ты сказала, что революция лишила тебя капитала? — спросил я.
Она подняла подведенные брови.
— Разве ты не слышал о падении акций?
Очевидно, прочитав в моих глазах невысказанный вопрос, она продолжала:
— Я потеряла все, что заработала в годы второй мировой войны. Поверь мне, я приобрела капитал только благодаря своей смелости: я осталась в Александрии, тогда как большинство жителей бежали в Каир и в соседние деревни, опасаясь налетов немцев. Я покрасила окна в синий цвет и повесила шторы. Танцы мы устраивали при свечах. В то время никто не мог превзойти королевских офицеров в щедрости и великодушии.