Паническая атака
Шрифт:
И правда, пройдя всего метров пятьдесят по набережной Яузы, я увидел питейное заведение под забавным названием «Грааль». Интересно посмотреть, что они подают под видом выпивки.
Внутри все как в обычном баре, никаких примет того, что в работе используются какие-либо мотивы, навеваемые названием заведения, я не заметил.
Юноша у стойки невежливо улыбнулся и молча подсунул меню.
Однако, сказал я мысленно в адрес цен, но торговаться счел неуместным. Мне сегодня попадаются только очень дорогие лекарства. Выпил подряд четыре разных по вкусу, но одинаково дорогущих коктейля. Надо как-то кончать с этим ненужным праздником жизни, но я
— Дайте мне «Дайкири».
— Что? — недоверчиво и неприязненно спросил бармен.
— «Дайкири»! — повторил я, полагая, что, требуя его, я каким-то образом воздаю когда-то любимому, а теперь уж и не знаю какому Эрнесту Хемингуэю.
— Да киряй сколько хочешь, только скажи: какой «кири»?
Конечно, молодого негодяя надо было поставить на место и заставить
записать рецепт великого коктейля и извиниться передо мной и памятью классика, но у меня не было, совсем не было сил, и я потребовал просто сто граммов водки.
— Так бы сразу и сказал, — усмехнулся бармен, поднимаясь по степени превосходства надо мной на уровень милиционера.
Это меня так задело, что я все же решил отбомбиться по части реликвий христианства и отстоять его честь, раз уж честь Хемингуэя мне отстоять не удалось. Но начинать эту просветительскую акцию надо было хотя бы с парой сотен рублей в кармане, а у меня осталась только медная мелочь. Я даже не расплатился с гардеробщиком и вышел под снег не одеваясь, с пальтишком под мышкой. Мне было значительно лучше. Снежинки щекотали онемевшие от выпитого щеки, и я улыбался. Мне показалось — теперь я знаю, что нужно делать. Я подошел к чугунному парапету и швырнул упаковку ремерона в воду. И быстрым шагом направился к дому. Дважды чуть не попал под колеса медленно ползущих по тающей жиже машин.
Войдя в кабинет, я, чтобы освободить руки, надел пальто. Потом довольно долго стоял перед стеллажом, мстительно сопя в его адрес. Это сопение и стало той последней деталью, что позволяет понять смысл целого. Вот в чем дело! Три месяца я как безумный сопел-шмыгал носом перед этим собранием вредоносной интеллектуальной пыли, и неудивительно, что отравился. Я легко представил себе, как мелкие типографские значки выползают из книжных теснин и, бесшумно кувыркаясь, несутся к моим ноздрям, заползают в них, шевеля щупальцами, и быстро всасываются ритмичными рывками моего носового насоса. И дальше струятся по сосудам, облепляют участки мозговой коры, сплетаясь в ужасных черных тварей, напоминающих церетелевский алфавитный памятник на Большой Грузинской. И эти буквозвери грызут сознание, и в прогрызенные дыры подмигивает бездна.
Картина представилась мне настолько вживе, что я бурно вспотел.
Надо что-то делать!
Надо избавиться от источников отравы, захоронить радиоактивные отходы, а еще лучше — сжечь. Не зарывать же их, честное слово, в землю.
Я притащил с кухни два огромных овощных полиэтиленовых мешка и начал набивать их вредоносной литературкой. Устроим казнь книг. Нюрнберг. Да при чем здесь Германия?! Сугубо московское дело — собрать все книги бы да сжечь! Гоголь жег и нам велел. «Мертвые буквы». Огонь и текст — это две стихии, которым необходимо время от времени встречаться. Всякий хороший писатель втайне мечтает
В один пакет были собраны медицинские книжки, во второй — все прочие, так или иначе полоснувшие меня страницей по нервам. И философы, и богословы. Библию и «Три мушкетера» я, конечно, не тронул и не трону.
У меня было на примете хорошее местечко неподалеку от дома. Проскользнув груженой тенью мимо магазина, мимо ночной палатки, я перебежал дорогу и оказался в неприютной темноте ночного парка. В глубине его была круглая заасфальтированная площадка, на которой каждый год устанавливали салютовальную машину, и она, сотрясая стволы старинных кленов и окна близстоящих домов, выпуливала в небо зеленые, красные, круглые, мерцающие и всякие другие заряды. Мне показалось уместным устроить именно там свое капище. Бросив на грязный асфальт свои мешки, я посмотрел вверх. Снег прекратился, по темно-синему, подсвеченному невидимой луной небу бежали темные, по краям чуть светящиеся тучки — кажется, даже задевая за верхние ветки вздыбившихся древес.
Я не выбирал специально самого главного печатного врага, чтобы с него начать аутодафе, взял первую попавшуюся — Амосов. Замечательный человек, бегал кроссы со стимулятором в сердце и сам вылечил чертову прорву сердец, но вот почему-то размышления обо всех его успехах вызывают у меня такое усугубление тоски, что начинают скрипеть зубы. Я быстро изувечил брошюру, сделал из нее неаккуратный колобок и поставил в центр будущей композиции. Следующий — Трешкур, спасибо, спасибо вам, мадам, и всей компании, но я должен вас спалить, вы меня поймете. «Голодание» — дорога никуда. То есть — в огонь!
Сзади шмыгнули носом. Выразительно, по всем правилам.
Оборачиваюсь — Боцман. В зубах тлеет сигаретка, при затяжке освещая дружелюбную, хотя и отвратительную ухмылку.
— Что это ты здесь делаешь, Мишель, в натуре?
— Да вот, мусор… Вернее, погреться решил, — сказал я, хлопая себя по карманам в поисках спичек. Они и не могли найтись, дома у меня самозагорающаяся газовая плита.
— Погреться чтобы, другое надо, — косноязычно, но доходчиво высказался Боцман, щелкая зажигалкой и подпаливая бумагу.
Я опять стал хлопать по карманам:
— Ни копья. Кровь Христова нынче дорога.
— Христова? А, праздник?
— В смысле?
Он опять шмыгнул.
— Знаешь чего?
— Чего?
И Боцман сообщил, что в ночной палатке сменилась продавщица. Зовут Люська. Раньше, говорят, работала библиотекаршей.
— Ну и что?
Боцман предложил книжки не жечь, а обменять на выпивку. Библиотекарша не откажется. Я выразил сомнение в успехе. Если эта Люська работала в библиотеке, то должна была книги возненавидеть.
— Ты ничего не понимаешь.
Мне казалось, что это он ничего не понимает, но спорить не стал, потому что очень хотелось выпить. Хотелось настолько сильно, что было все равно с кем.
— Давай неси.
Боцман присел, Амосова и Трешкур уже разгорелись, и в свете маленького пожара он провел сортировку моей переносной библиотеки. По какому принципу он отбирает кандидатуры для обмена, я так и не понял. Ишемическая болезнь и гипертония шли в общую стопку, к Эк-харту и Тертуллиану. Кажется, наибольшее значение имело качество переплета.