Пандем
Шрифт:
…А, собственно, что изменилось?
Они виделись каждый день. Арина всегда знала, когда он вернется, и выходила навстречу; если дети были дома — выбегали и они.
Она давно забыла, что такое депрессия. Оживленная, с блестящими глазами, с рыжеватой косой, как у девчонки, она казалась студенткой, сбежавшей с лекции на свидание:
— Кимка! Ну, здравствуй!
Она выставляла на стол его любимую еду в натурпластовых тарелках — синтезированную (но Ким теперь и не смог бы есть натуральную, ни в какое сравнение не идет), садилась рядом и выслушивала новости. Рассказывала, как дела на работе и что за успехи у
Она сидела за столом напротив, или на полу, подобрав по-турецки ноги, или в кресле, если зимой; она говорила с Кимом — и одновременно с кем-то еще. Ким видел это в ее рассеянных глазах.
Он очень долго не придавал этому значение. Только когда она стала обрывать фразу посередине, прислушиваться к внутреннему голосу, смеяться невпопад, забывать, о чем идет речь, — тогда Ким попытался возмутиться:
— Ариш, у тебя ведь был целый день, чтобы болтать с Паном! Я же не слышу, о чем вы говорите!
«Извини».
— Извини, — сказали они почти одновременно.
«Это Аринкина вредная привычка, давай я в таких случаях буду транслировать на тебя, чтобы ты слышал…»
— Нет, — отказался Ким. — Поговорить втроем мы успеем… В конце концов, это моя жена, а не твоя!
Все засмеялись его удачной шутке.
Прежде, когда Арина была удручена чем-то или напугана, Ким был единственным человеком, умевшим правильно ее утешить. Он знал ее — понимал — как никто на свете. Наверное, только при этом условии живущих вместе людей можно назвать семьей; все прочие случаи (включая и страстную любовь), под это условие не подпадающие, есть не что иное, как модель песочного домика. Арина знала, что Ким понимает ее лучше всех на свете. И Ким знал. И это знание давало ему повод даже для гордости…
Теперь Арина никогда — или почти никогда — не грустила и не пугалась, а если ей случалось бывать в минорном, «сумрачном» настроении, она спешила не к Киму, а от него. «Неохота, чтобы ты видел мою кислую мину», — говорила она, садилась на велосипед и исчезала до позднего вечера, а вернувшись, была уже оживленной и беспечной как всегда.
Они почти никогда не говорили о важном. То есть они говорили — о важном для человечества, о космической программе, например. И о важном для детей — отправить их летом в африканский заповедник или в скандинавский аквапарк. Но о том важном, которое редко нуждается в словах, они не только не говорили, но даже и не молчали.
Единственными минутами их безусловного и полного единения оставались минуты близости. Они любили друг друга часто, несмотря на работу, учебу и усталость, и пылко, несмотря на спокойствие каждодневных их отношений. Оба были здоровы, как буйвол и буйволица, плоть требовала своего, они затевали любовные игры в постели, на травке, в бассейне, в лесу, и, прижимая к себе горячую и счастливую жену, Ким наслаждался чувством собственника. Она была — его. Безоговорочно. И так было, пока в один из таких моментов Ким не увидел в ее глазах тень другого разговора.
Она говорила с Пандемом!..
Арина не понимала, что случилось. Плакала — впервые за много лет. Ким стыдился сам себя — своей реакции, самца в себе. Пандем реанимировал его — и, конечно, находил единственно правильные слова, которые Ким мог сказать бы сам себе, будь он в этот момент чуть-чуть хладнокровнее.
Они долго говорили — втроем. Арина не могла понять, почему ее разговоры с Пандемом задевают Кима. «Ведь это же все равно что мысли, — доказывала она. — Я же не могу не мыслить, ты подумай,
Он не мог объяснить ей. Наверное, впервые в жизни.
«Мне меньше всего хотелось бы устраивать на земле рай для симбионтов. Поэтому я консервативен, Ким. Я показываю пути, я дарю технологии, но — все блага этого мира должны быть произведены либо природой, либо человеком. Те ветви физики, которые сейчас едва отпочковались, через тридцать лет разовьются в самостоятельные науки… Ты не представляешь, Ким, сколько сюрпризов ожидает человечество на этом пути, сколько кроликов выскочит из корзины и на что будет похож человеческий город через двести лет, например… Социум как сбалансированная система, работающая сама по себе, при минимальном моем участии, — уже не будущее. Это настоящее, Ким, настоящее-штрих. А будущее… Я предполагаю несколько последовательных скачков, из которых первый — отмена необходимости смерти, а последний из видимых — переход человечества в иную форму существования».
— То есть каждый из нас будет похожим на тебя?
«К моменту, когда Солнце перестанет обслуживать белковую жизнь в ее теперешнем виде, мы с тобой будем всего лишь взглядами, брошенными кем-то через Вселенную… Красиво, нет?»
Глава 11
Александр Тамилов-старший всю жизнь находился в состоянии войны.
В школе он воевал с учителями и одноклассниками; находил и терял союзников, побеждал и терпел поражения, отстаивал справедливость, или чье-нибудь достоинство, или право на ошибку, или вообще ничего не отстаивал, а просто нес славное бремя войны одного со всеми, потому что был бойцом и иной жизни не мыслил.
Дома Алекс воевал с собственным отцом, человеком жестким и властным. Сын уходил (и его выгоняли) из дома, выпивал в подворотнях, воровал сигареты, женился в семнадцать лет вопреки воле родителей — и проскользнул мимо широко распахнутых дверей университета прямо в узкие воротца военного училища. Там он почти ни с кем не успел повоевать: сложный перелом бедра закрыл для него карьеру офицера, и, выйдя из больницы, он некоторое время не знал, что делать и куда себя девать.
Жена Алекса, Александра, занималась в то время на журфаке и, будучи человеком ярким и общительным, имела массовые знакомства в околобогемных кругах. Алекс, сроду не слушавший ничьих советов, на этот раз позволил жене устроить себя на работу — ассистентом режиссера в программу новостей на захудалом маленьком канале. Год или два прошли ни шатко ни валко, Алекс поступил — заочно — на режиссуру, поругался с руководителем курса и бросил, и поступил снова, уже к другому руководителю… А еще потом у него обнаружился талант.
Спустя несколько лет Алекс был уже владельцем собственной студии, программы его держались на верхушках рейтингов — может быть, именно потому, что были продолжением вечной Алексовой войны с дураками, обывателями, лгунами, ханжами и лицемерами, войны, которая нашла наконец-то достойное поле для баталий.
Криминальная хроника, политические скандалы, расследования и разоблачения были возведены Алексом в ранг высокого искусства. Дважды или трижды ему удавалось спасти невинных людей от больших сроков заключения, и однажды — от неминуемой смертной казни. На его счету было три предотвращенных покушения, два отмененных завещания, семнадцать пересмотренных уголовных дел и бесчисленное множество смещенных чиновников. У него были враги — смертельные, заклятые, то есть именно такие, о которых Алекс всегда мечтал.