Пан Володыёвский
Шрифт:
— Азья! — пролепетала, дрожа всем телом, Эва.
Меллехович даже на нее не взглянул. Его взор был устремлен на Нововейского: раздувая ноздри, он с неописуемой ненавистью пожирал глазами старого шляхтича, сжимая в кулаке рукоятку ножа. От движения ноздрей усы его встопорщились, и из-под них показались поблескивающие белые клыки — в точности как у разъяренного зверя.
Офицеры обступили их. Бася подскочила и встала между Нововейским и Меллеховичем.
— Что это значит? — спросила она, нахмуря брови.
Вид ее несколько успокоил противников.
— Пан комендант, — сказал
— Меллехович!
— Придумал, значит, себе прозвище. Его Азья звать, просто Азья. Он говорит, что меня не знает, зато я его знаю, и Эвка тоже.
— О господи! — сказала Бася. — Да ведь сын твоей милости его сто раз видел. Как же он его не узнал?
— Сын-то мог не узнать: когда он из дому сбежал, им обоим шестнадцати не было, а этот, еще шесть лет у меня прожив, конечно же, переменился сильно — и сам вытянулся, и усы отросли. Однако ж Эвка сразу его признала. Надеюсь, вы скорей шляхтичу поверите, нежели приблудному крымчаку.
— Пан Меллехович — гетманов офицер, — сказала Бася, — мы к нему касательства не имеем!
— Позволь, сударь, я его расспрошу. Audiatur et altera pars «Следует выслушать и другую сторону (лат.).», — промолвил маленький рыцарь.
— Пан Меллехович! — со злостью вскричал Нововейский. — Какой он пан! Он мой холоп, назвавшийся чужим именем. Завтра я этого пана в помощники к писарю поставлю, а послезавтра прикажу пана выпороть, и сам гетман мне в том не помешает. Я шляхтич и свои права знаю!
На что пан Михал, пошевелив усиками, ответил уже резче:
— А я не только шляхтич, но еще и полковник, и свои права тоже знаю. С человеком своим можешь судом ведаться, можешь у гетмана справедливости искать, но здесь я распоряжаюсь, я, и никто другой!
Нововейский сразу умерил пыл, вспомнив, что имеет дело не просто с комендантом гарнизона, но и с начальником собственного сына, и притом наизнаменитейшим во всей Речи Посполитой рыцарем.
— Пан полковник, — сказал он уже более сдержанно, — против твоей воли забирать его не стану, но права свои, в каковых не изволь сомневаться, докажу.
— Ну, а что ты, Меллехович, скажешь? — спросил Володыёвский.
Татарин молчал, уставив глаза в землю.
— Зовут-то тебя Азья, это мы все знаем! — добавил маленький рыцарь.
— Да зачем доказательства искать! — воскликнул Нововейский. — Ежели это мой человек, у него на груди наколоты синие рыбы!
Услыхав это, пан Ненашинец широко раскрыл глаза и разинул рот, а затем, схватившись за голову, закричал:
— Азья Тугай-беевич!
Все взоры обратились на него, а он только повторял, дрожа всем телом, словно старые его раны вновь открылись:
— Это мой ясырь! Тугай-беевич! Боже правый! Это он!
А молодой татарин гордо вскинул голову, обвел собравшихся
— Вот они, синие рыбы!.. Я сын Тугай-бея!..
ГЛАВА XXVIII
Все замолчали — такое впечатление произвело имя страшного воина. Это он вместе с грозным Хмельницким сотрясал устои Речи Посполитой; он пролил море польской крови; он истоптал копытами своих лошадей Украину, Волынь, Подолье и галицкие земли, обращал в руины замки и города, предавал огню веси, десятки тысяч людей угнал в полон. И вот теперь сын такого человека стоял в доме коменданта хрептевского гарнизона и говорил собравшимся прямо в глаза: «У меня на груди синие рыбы, я Азья, плоть от плоти Тугай-беевой». Но столь велико было в те времена почтение к знатности рода, что, несмотря на страх, невольно вспыхнувший в сердцах воинов при звуках имени прославленного мурзы, Меллехович вырос в их глазах, словно восприял величие своего отца.
Итак, все взирали на него с изумлением, и в особенности женщины, для которых нет ничего притягательнее таинственности; Меллехович же, словно признание возвысило его и в собственных глазах, стоял с надменным видом, даже головы не склонив. Наконец он заговорил:
— Шляхтич сей, — тут он указал на Нововейского, — твердит, будто я его слуга, а я ему на это скажу, что почище него перед родителем моим хребет гнули. Однако он правду говорит, что я ему служил, — да, служил, и под его плетью спина моя окровавилась, что я ему еще, даст бог, припомню!.. А Меллеховичем я назвался, чтоб его преследований избегнуть. Но теперь, хотя давно мог в Крым сбежать, второй своей отчизне служу, живота не жалея, стало быть, ничей я, а вернее, гетманов. Мой отец ханам сродни, в Крыму меня богатства ждали и роскошь, но я, не боясь унижений, здесь остался, потому что люблю эту отчизну, и пана гетмана люблю, и тех, кто меня никогда презрением не унизил.
При этих словах он поклонился Володыёвскому, поклонился Басе — так низко, что едва не коснулся головою ее колен, — а больше ни на кого не взглянул и, взяв под мышку саблю, вышел.
С минуту еще продолжалось молчание; первым его нарушил Заглоба:
— Ха! Где пан Снитко? Говорил я, что Азья этот волком смотрит, а он и есть волчий сын!
— Он сын льва! — возразил ему Володыёвский. — И кто знает, не пошел ли в отца!
— Тысяча чертей! А ваши милости заметили, как у него зубы сверкали — в точности как у старого Тугай-бея, когда тот в ярость впадал! — сказал Мушальский. — Я б его по одному этому узнал — папашу мне не раз случалось видеть.
— Но уж не столько, сколько мне! — вставил Заглоба.
— Теперь понятно, — отозвался пан Богуш, — почему его липеки и черемисы так уважают. Для них Тугай-беево имя свято. Боже правый! Да скажи этот человек слово, они все до единого к султану на службу перейдут. Он еще на нас их поведет!
— Этого он не сделает, — возразил Володыёвский. — Насчет любви к гетману и отчизне — не пустые слова, иначе зачем бы ему нам служить: он мог в Крым уйти и там как сыр в масле кататься. У нас-то ему ох как несладко бывало!