Памятник
Шрифт:
– Ладно тебе, - оборвал Спиридонов, - не нагнетай. Скоро вечер, и птицы спать укладываются. А вообще шестой день никого и ничего не слышно.
– А ведь верно. Как я сразу не понял.
Им, привыкшим к широким пространствам, и в самом деле было в лесу не по себе - тишина какая-то настороженная, и густой мох совершенно заглушает шаги.
Начало быстро темнеть. Они остановились и стали устраивать ночлег. Легли уже в полной
Снилось ему, что он идет по этому же лесу и разговаривает с деревьями, травами, окликает пробегающих животных. А они молчат, почему-то молчат на этот раз, словно что-то случилось.
Он проснулся, когда еще едва светало, и долго лежал, не решаясь будить измотанных товарищей. Потом, повернув голову, увидел, что Калнынь тоже не спит и смотрит на него.
– Ты что?
– спросил он шепотом.
– Мне странный сон приснился, - ответил тот.
– Я, еще совсем молодой, - то ли курсант, то ли сразу после выпуска - иду со своей девушкой, уже не помню, как ее зовут. Мы сворачиваем с Литейного на Невский. Кругом народ, шум, толкотня, а я иду, держа ее за руку, и мы все время смеемся от счастья. Народу все больше, давят со всех сторон, невозможно пройти. Я предлагаю ей взлететь, мы взлетаем и летим над толпой. И смешно, и страшно, но никто на нас не смотрит. Хотим взлететь еще выше, но нельзя везде над головой провода, сплошная сеть проводов. И тогда мы влетаем в раскрытое окно, я вижу, что это моя комната, а на стуле - походный костюм, и вещи собраны, и с тоской понимаю, что завтра старт.
– Грустный сон, - вздохнул Спиридонов, - я никогда не говорил тебе, но почти все мои сны за тридцать лет - только о том времени, до полета. До последнего полета.
– Это понятно. Там мы были молодыми.
Спиридонов полежал еще немного, потом набрал воздуха и рявкнул, что было мочи:
– Штурман Кирабаев!
– Слушаю, - отозвался сзади глухой сонный голос.
– Доложите обстановку.
Кирабаев заворочался, оглядываясь, потом четко отрапортовал:
– Командир! Прямо по курсу и вокруг глухой лес. Небо чистое, температура около двадцати по Цельсию.
– Просматривается ли цель?
– Нет еще. Но есть надежда, что идем правильно.
Они снова упрямо шли на запад. Калнынь отстал и тащился сзади, тихо ругаясь сквозь зубы и проклиная бродягу Павлова.
– Ты видишь?
Кирабаев кивнул и, обернувшись к Калныню, взволнованно крикнул:
– Давай быстрей!
Последние двадцать метров они почти бежали.
"Почему мы так спешим?" - подумал Спиридонов, с тревогой прислушиваясь к бешено стучащему сердцу.
Они вырвались из леса и, пробежав еще немного вперед, остановились.
Посреди поляны на высоком постаменте высился огромный памятник, целая скульптурная группа - четыре человека в костюмах космонавтов стояли, обняв друг друга за плечи.
– Да ведь это мы, только молодые, - ахнул подошедший сзади Калнынь. Это нам памятник. Значит, нас нашли?
– Не нас, планету нашли. И обломки ракеты. Где-то здесь произошел первый взрыв.
– А что там написано по цоколю?
Подошли ближе, и Кирабаев, щурясь от бьющего в лицо солнца, прочел их фамилии и тут же наткнулся на Павлова. Тот лежал мертвый в густой высокой траве у самого постамента, зажав в руке бластер.
– Он вышел к этому месту три дня назад и хотел уничтожить памятник. Видите, левый угол сильно оплавлен. Истратил все заряды и упал. Сердце.
– Зачем он это делал?
Потом они своими копьями долго и неумело рыли могилу и, отдав последние почести, двинулись назад. Как-то тягостно и неуютно было стоять рядом с собственным памятником.
Шли, все время оглядываясь на самих себя - юных, сильных, красивых. Им было грустно. Только теперь они поняли, что лишь последние пять лет они были настоящими посланцами Земли, подлинными космическими разведчиками. Они добились того, что эта природа заметила их, приняла и полюбила. Но почти четверть века пришлось принести в жертву. Видимо, дешевле заплатить нельзя, и никому не удастся. И теперь вот стоит этот памятник, огромный, величественный, - и все вокруг него сникло, съежилось, словно почувствовав свою невзрачность и незначительность, окаменев от испуга перед мощной техникой, еще недавно хозяйничавшей здесь.
Они шли к лесу, их длинные тени уже достигали опушки, и так же, как тридцать лет назад, они чувствовали себя потерянными и чуждыми этому миру.