Палимпсест
Шрифт:
Семьсот пятьдесят миллионов лет спустя Солнце, достигшее почти нестерпимой яркости, посылает смертоносные лучи сквозь пелену облаков, укутавшую древние континенты, обветренные и изъеденные временем до скальной основы. Даже растительная жизнь покинула сушу, поскольку дневная температура на экваторе близка к точке кипения воды. То, что теперь называется жизнью, ищет спасения в океанских глубинах, подальше от ультрафиолетовых лучей, раздирающих молекулы воды в верхних слоях атмосферы. Но выхода нет. Сами океаны понемногу закисляются и испаряются по мере того, как водород, высвобожденный в ионосфере, уносится в космос, увлекаемый солнечным ветром. Цепь обратной связи парникового
Через 4.2 миллиарда лет после того, как на Земле зародилась и в мгновение ока, по космическим масштабам, угасла разумная жизнь, игра окончена. Мертвая Земля кружится одна во тьме, ее спутник уже стал самостоятельной планетой, странствующей по все более неустойчивым с течением времени эллиптическим орбитам вокруг Солнца. Не осталось никаких признаков того, что когда-то в этом, раскаленном докрасна под толстым слоем высвобожденного из кальцитов углекислого газа, мире существовала жизнь. Солнце, вокруг которого он вращается, стало разъяренным рыжим чудовищем и уже почти исчерпало запасы водорода. Вскоре оно начнет расширяться, поглощая внешние планеты.
Однако в эту эпоху происходят и события более крупного астрономического масштаба. Галактика, вокруг ядра которой обращается эта звездочка, с течением миллиардов лет постепенно сблизилась с иным крупным звездным роем — туманностью М — 31 в Андромеде — и стала сливаться с ним. Теперь спиралевидные звездные облака падают навстречу друг другу, сталкиваются и перемешиваются, и солнце вместе с остальной Галактикой участвует в этой бешеной скачке.
Бинарная система красных карликов движется навстречу Солнечной системе на скорости почти пятьсот километров в секунду. Они должны пройти на расстоянии полумиллиарда километров от Солнца, которое по космическим меркам висит на волоске: и действительно, внешние слои Солнечной системы испытают возмущения. Юпитер, притянутый на несколько миллионов километров ближе к Солнцу, перейдет на нестабильную эллиптическую орбиту и в течение следующих нескольких тысяч лет дестабилизирует и орбиты остальных планет. Луна улетит первой, точно из катапульты, выстрелившей ею от плоскости эклиптики, а Земля, как самая массивная, еще почти пять миллионов лет поболтается туда-сюда между орбит Венеры и Сатурна, прежде чем наконец проскользнуть мимо Юпитера и уплыть в вечный мрак. Жалкие остатки ее атмосферы будут стремительно конденсироваться и смораживаться, укрывая ее саваном сухого льда.
Медленное выздоровление
Пирсу дали официальный больничный почти на весь следующий субъективный год. После проникающего ранения его сердце было искромсано на ломтики, так что, на скорую руку подлатав периферию, врачи решили вырастить новый орган прямо в том же месте. Отсюда ясно, что привести Пирса в порядок было задачей нетривиальной. К счастью для него, роковой выстрел имел место в самой сердцевине многократно переписанной засады, а ее-то Высший Контроль сумел-таки начисто выскоблить из истории вопиюще анахронистичным скальпелем. Им удалось также эвакуировать его бездыханное, с ног до головы залитое кровью тело через Врата Времени, прежде чем он окончательно отдал бы концы.
И все же регенерация такой сложности, даже без учета психологической реабилитации от смертьевой травмы, заняла значительное время. Потому-то, чем засовывать в альпийский монастырский лазарет в Тренировочной зоне 25, сочли за лучшее послать его в Крыло Перерожденцев Хризантемовой Клиники, на Аллее Медицины Бессмертия в городе Ленг, который стоял на северо-восточном побережье моря, омывающего континент Нова Зелантис, в эпоху, отделенную более чем четырьмя миллиардами лет от того дня, когда Пирс появился из утробы матери.
Люди после текущего Пересева
— Буде такая просьба не оскорбит вас, о мой господин, — согласитесь ли вы поведать нам, какие пути привели вас на Небеса?
Журналистка, посланная, если верить сбивчивым объяснениям сиделки, городским архивом для того, чтобы сделать обычные записи о его жизни, оказалась молодой светлоглазой красоткой. Она, по всей видимости, ознакомилась с открытыми для доступа личными данными Пирса и обычаями его родной цивилизации, но решила этим не ограничиться и теперь подбиралась к его глотке. Местная мода напоминала ему стиль минойских фресок античности, но вот одеяние, хотя и очевидно студенческое, привело Пирса в полное замешательство: безупречные колени обнажены, соски грудей обведены кружками и проткнуты колечками — Пирс поймал себя на том, что не может отвести от девушки бесстыжего взгляда, и поспешно отвернулся, покраснев, как маков цвет.
— Не затруднит ли вас? — снова обратилась она к нему, ее пухлая нижняя губка жалобно дрогнула. Камеры девушки летали под потолком палаты, как трупные мухи, переливаясь всеми цветами радуги в свете умирающего дня, записывая ее жизнь в мельчайших подробностях для новых поколений.
— Мне кажется… — Пирс отвернулся и посмотрел в открытое окошко, на постепенно понижавшийся склон холма, где стояла клиника. — В действительности тут нет никакой тайны. Вы к ним не напрашиваетесь. Это они приходят к вам. Похлопают вас по плечу в нужное время, предложат работу, и я сперва даже не понял — тут и вправду что-то необычное.
— А были какие-то предвестники этого? Господин, какой была ваша жизнь до того, как вы пошли к ним на службу?
Пирс наморщил лоб, пытаясь вспомнить. В его памяти были пробелы.
— Не уверен, но мне кажется, я был на войне, или же разбился в автокатастрофе…
Его кардиостимулятор пульсировал на груди, как довольный кот. Солнечный свет падал на его лицо, пока он искоса глядел в ее сторону. Как далеко она зайдет ради своего репортажа? — промелькнула ленивая мыслишка. Используй выпавшие тебе карты и… тогда, может быть… Его временное бессердечие сделало дела амурные — ну или что-то еще, чему принято волновать кровь — чем-то вполне академическим.
— Господин? — Он притворился, что не замечает тени досады, павшей на ее личико, но чуть слышный, осторожный, сдавленный вздох, последовавший за этим, выдал ее истинные чувства столь явно, что он с трудом удержался от смешка.
— Я не ваш господин, — сказал он мягко, — я всего-навсего агент-схолиаст, и я не прошел даже до половины мой двадцатилетний курс тренировок. И все, что я знаю о Страже Времен, — так называли Стазис подданные Гегемонии, верней те из них, кто обладал достаточной властью и умением находить сдержанные слова, — и что я могу рассказать вам, — один большой трюизм. Думается, что в вашем Архиве все эти сведения давно уже есть.