Палата №…
Шрифт:
– Ничего смешного! – вспыхивает Люба. – Искусственно женщин оплодотворяют? Откуда семя берут? Из пробирки!
– Правильно! Но донорскую сперму замораживают и так хранят! На воздухе мужское богатство через несколько минут погибает. А чтобы на следующий день сперматозоид был активен, да еще преодолел путь от лавки до внутренних органов? Это даже не фантастика! Это бред! Как допустить, что мертвец собственным ходом отправился из Москвы в Магадан и пришел туда живехоньким. Люба, а муж твоей сестры, он поверил в эту
– Конечно! – с вызовом ответила Люба.
– Святой человек! Святая наивность!
– Моя сестра! – Люба зарделась маковым цветом и от негодования повысила голос. – Моя сестра не гулящая, она порядочная женщина! Столько пережила!
– Люба, милая! Я не хочу ничего плохого сказать о твоей сестре. Но все женщины, честные и гулящие, умные и глупые, беременеют одним способом!
На мою сторону неожиданно встала Света, задумчиво проговорившая:
– Ведь тогда нам было бы опасно ходить в бассейн или в речке купаться с мужчинами! А сперматозоиды умеют плавать?
– Девочки! – подала голос Мария Петровна. – Не надо представлять мужчин какими-то страшными драконами, которые постоянно и повсюду разбрасывают ядовитые семена. Не это в мужчинах главное.
– А что? – хором спрашиваем мы.
– Затейливость, – хитро улыбается Мария Петровна.
Она заканчивает макияж и отправляется на свидание. Отвечая на Светин вопрос про плавающих сперматозоидов и, главным образом, желая как-то реабилитироваться перед Любой, чью сестру я обвинила в супружеской измене, читаю маленькую научно-популярную лекцию о физиологических особенностях процесса человеческого воспроизводства. Узнав, что женская половая клетка и мужская соотносятся как большой арбуз и теннисный мячик, Света наивно восклицает:
– У меня на арбузы аллергия!
Люба демонстративно не слушает, нервно листает журнал. Вижу, что она внутренне кипит. Мое присутствие мешает ей излить Свете свое негодование. Со словами: «Пойду новости по телевизору посмотрю» я выхожу из палаты.
В холле я занимаю место на диване, с которого прекрасно слышно и частью видно, как за фикусом воркует Мария Петровна со своим инвалидом в коляске. Мое ухо решительно отказывается внимать телевизионному диктору и нахально тянется подслушивать.
– Суточный анализ мочи назначили, трёхлитровую банку дали, – говорит «жених», – а у меня никак. Сделали укол мочегонный. И я тридцать литров сдал!
Он произносит это с неподражаемой гордостью, как о мировом рекорде сообщает.
Что бы я ответила на месте Марии Петровны? Я бы сказала: «Голубчик! Тридцать литров – это десять банок, а у вас всего одна была. Как у нас с арифметикой? Так же, как с мочевым пузырем?»
Но мудрая Мария Петровна радостно восклицает:
– Замечательно! Я очень рада за вас!
Польщённый «жених» вдохновенно услаждает «невесту»:
– Сегодня дежурит медсестра,
Нет, затейливость влюбленных старичков не для меня! Пересаживаюсь в другое кресло, чтобы не слышать их разговор. Это слишком интимно. Неужели когда-нибудь доживу до времени, когда беседа о клизмах будет овеяна романтическим любовным флёром?
Возвращаюсь в палату, когда Люба и Света мне косточки уже перемыли, теперь на повестке дня заведующий отделением.
– Он был женат три раза, – доносит Люба. – Первая жена была негритянкой, от этого брака осталась девочка-мулатка. А негритянка замерзла зимой. Шла по улице, упала, сломала ногу и замерзла. Вот!
Люба с вызовом смотрит на меня в ожидании возражений. Но я спорить не настроена.
– Негритянки в наших краях редкость, – миролюбиво замечаю. – На учебу всё больше негров мужского пола присылают. И замерзнуть им, конечно, легко.
– А вторая жена у Дмитрия Сергеевича, – продолжает Люба, – была украинкой. Она входила в лифт с ребенком, а лифта не было. Упала в шахту насмерть, а ребенок на всю жизнь инвалид.
– Ужас! – восклицает Света.
– Кошмар! – соглашаюсь я, расстилая свою постель. – Досталось мужику!
– Сейчас у Дмитрия Сергеевича третья жена, якутка, она ему двойню родила, – информирует Люба.
– Жива? – спрашиваю.
– Кто? – удивляется Люба.
– Якутка жива или тоже…
– Естественно, жива! – с вызовом отвечает Люба. – И всех воспитывает! Мулатку, инвалида и близнецов!
– Якутки очень верные и преданные, – заверяю я.
– Сколько живу, – подаёт голос вернувшаяся со свидания Мария Петровна, – ни одной якутки не встречала.
Честно говоря, я тоже никогда не сталкивалась с представителями этой малой народности, и слова мои – враньё из желания не расстраивать Любу. Но Люба чувствует подвох и сомнение.
– На твоем месте, – в качестве доказательства Люба тычет пальцем в мою кровать, – лежала женщина, которая в доме Дмитрия Сергеевича консьержкой работает. Она рассказывала, у нее предынфарктное состояние было.
– У якутки? – уточняет Света.
– У консьержки! – возмущенно восклицает Люба. – Света! Ты иногда как спросишь! Точно недоразвитая или прикидываешься!
– Девочки! – Я по-прежнему за мир во всем мире и в нашей палате. – Не надо горячиться!
Тут в палату входит медсестра с вечерними уколами и невольно слышит мою дипломатически безупречную речь:
– Кто бы мог подумать, что наш Дмитрий Сергеевич пользуется такой интернациональной популярностью? С виду не скажешь. Одна жена негритянка, другая украинка, третья якутка. И полный комплект детей всех рас и народностей.
Медсестра гневно меня стыдит и упрекает, поднос со шприцами дрожит в ее руках: