Палата No 7
Шрифт:
Иванов крутанул по полу тростью, потом жестко поставил и налег на нее: "Душа! Душа! Мистика все. К стенке поставили - и душа вон. Это вы еще дешево отделались. И давайте посоображаем (как к ребенку, отметил Иван Федорович). Если МД-15 даже ваш сорт, представьте, я не подписываю того письма и в обнимку с вами еду на Колыму или в Магадан. Что с сортом? Где так нужный стране сорт хлопчатника? Молчите? Или мне надо было сказать, что вот - я посеял семена Монахова - посмотрите, какая кустистость, какое волокно, сколько коробочек и какой это устойчивый к разным болезням сорт, особенно к вилту. И - поехать за вами? Да если бы сам нарком увидел результаты вашего труда, он бы приказал все уничтожить и молчать. Потому, что в то время по теориям, которые вы исповедовали, не могло ничего путного быть. Вам ясно? Меня вы обвинили в мистификации, что я посеял хлопчатник и вырастил по нашей, передовой технологии, и ею прикрываю ваши дурацкие буржуазные, вредные для нас идеи... Знаете, сколько народу взяли и в следующем году, и позже? И большинство - не вернулись".
– "Но
кто вам мешал после моего возвращения признать, что вы поступили благородно - спасли сорт? Вы были
– "Но, во-первых, Иван Федорович, надо доказать, как я вам говорил, что МД-15- ваш сорт. А во-вторых, - он дал мне звание, награды, я стал академиком. Это что - все снять и передать вам? И в каком году? В пятьдесят шестом, когда вас реабилитировали? И в сорок девять уже по вашей генетике начинать все сначала? Вы что, не понимаете, что в других республиках не сидели сложа руки и с тридцатых годов вывели немало приличных сортов - бери и районируй!". Иванов сделал пару шагов по комнате и чуть тише добавил: "Хорошо хоть, что МД-15 оказался таким устойчивы - сорок лет в эксплуатации и не деградирует".
– "Спасибо вам большое за это. И за помощь, которую вы мне оказали". "Ладно острить. Вы, скажу откровенно, глупо себя вели и когда вернулись! На кой черт вы приперлись тогда ко мне? Еще ведь ничего не было ясно! Вы могли так подвести меня! Устроились бы на какую-нибудь работу, переждали... Хорошо, что я, простите, сказал товарищам, что вы просто глупый, недалекий человек".
– "Да как вы могли сказать такое! С меня же сняли все обвинения! И я пришел к вам как к главному специалисту, который знал меня как селекционера".
– "Проповедовавшего чужие нам идеи" - отсек Иванов.
Между тем настал час процедур, и, как всегда, первым пригласили Иванова - на осмотр, на массаж, на душ. Монахов вышел из корпуса, и, осторожно шагая по новомодным плитам, с широкими зазорами между ними (поставь неосторожно ногу на край, особенно в таком возрасте - свихнешь, а то и сломаешь. Зато архитектору трава между плитами напоминает, наверное, Парфенон, и он, этот архитектор, таким образом чувствует свою причастность к гениальным трагедиям Эллады). Иван Федорович часто видел нелепые нововведения, знакомился в прессе с абсурдными проектами, и ему казалось, все это стало возможным потому, что он провел в заключении долгие пятнадцать лет. Наверное, одни научились молчать, а более наглые все проталкивать под прикрытием идей о всеобщем благе, а самим захватывать кресла, звания, награды... И что самое ужасное - они чувствуют себя правыми, абсолютно правыми, как и Иванов. Ну, хоть бы раз где-нибудь: в газете, в журнале, на радио, по телевидению, кто-нибудь из этих творцов-борцов сказал, после того, как осуществление проекта привело к печальным последствиям: "Простите, люди добрые, мне стыдно за то, что я создал такой бездарный проект, а по нему построили ужасный дом, плохой завод, освоили земли, которые не дают урожая". И много чего. Не признают. Везде - коллектив. Найди виноватого! Вот премии и ордена получать - всегда есть конкретные люди.
О дополнительных услугах, связанных с массажем, Иванов завел речь - еще раз: "Стоить это будет недорого - можно просто купить коробку хороших конфет. Иван Федорович сразу представил себе:
а что если каждому из двухсот семидесяти лечащихся здесь нужна какая-то дополнительная услуга (а она обычно бывает нужна) и каждый купит только по коробке конфет? Ну, пусть массажистка за этот самый общеукрепляющий дополнительно. Человек двадцать она может обслужить - не каждый же день этот массаж. Прикинем. Двадцать коробок по десятке - недурно. Врачи, видимо, имеют не только конфеты. Вот почему все такие улыбчивые и милые. Потом Монахов из любопытства заглянул в буфет. В этом престижном санатории лежали коробки и по десять, и по тринадцать, и даже по восемнадцать рублей.
Медсестра, приглашавшая на процедуры, не знала о разговоре Иванова с Монаховым о конфетах, в свою очередь Иван Федорович не стал делиться своими выкладками с Ивановым. И когда в очередной раз она спросила, не нужен ли дополнительный общеукрепляющий массаж Ивану Федоровичу - один или два раза в неделю, ответил Иванов: "Он ему не нужен. Из принципа". Умница сестричка, словно не расслышала этой фразы...
Иван Федорович понял, что Иванов лишний раз хочет укольнуть его, показать его негибкость, ребячество, удержать инициативу их бесед-воспоминаний, бесед-споров в своих руках. Монахов чувствовал, что Иванову это просто необходимо.
"Вот вы думаете, - начал он утром, войдя с газетами на веранду, где Иван Федорович уже сидел с купленными накануне журналами, - что я ничего не понимаю, или чего-то недопонимаю. Не спорьте, - чувствую по вашему сопротивлению, и не только на словах. Ошибаетесь, голубчик! Вы в душе думаете - я трус и приспособленец. Не так ли?". Монахов посмотрел на него и хотел сказать, что в первую очередь он думает, что Иванов - подлец. Но это открытый скандал. Поэтому он промолчал, ожидая, какие новые доводы приведет Иванов, чтобы показать его, Монахова, наивность, как попытается унизить, вскрыв непонимание Монаховым современного мира. Иванов между тем спокойно продолжал: "А я ни тот, и ни другой. Я - просто со всеми. Со все-ми. Понимаете? Заблуждаются все, заблуждаюсь и я. Выправляют линию все - и я выправляю. Один - это ноль! И все это понимают! Вот когда вас взяли, никто же не побежал ни в министерство, ни в ЦК, ни еще куда-нибудь вас выгораживать. Потому что все - были объединены. А если бы и нашелся кто-то, кто вступился бы за вас, - его ждала бы такая же участь, если не хуже!" "Вы что же, Петр Апполинарьевич, придерживаетесь той знаменитой теории о винтиках и гаечках, что человек - ничто? Человек - винтик. Хочу - кручу сюда, хочу - туда. А хочу - под пресс. Хлоп - и нет человека. Так?" - "Э, бросьте, дело не в теории. Теория родилась из жизни. Вы просто не понимаете законов жизни современного общества и поэтому навредили и себе и близким".
Иван Федорович понимал, как точно бьет Иванов. После того, как его арестовали, Надя
Иванов помолчал. Потом обратился к Монахову: "Не сочтите за хвастовство, но давайте сравним - старт-то у нас был одинаковый. Да, я по вашему трус и беспринципный человек. Но мой сорт хлопчатника (вот наглец отметил про себя Монахов) сорок лет дает отличное волокно. Сын - доктор наук, работает в Москве в одном из закрытых институтов. Дочь - доцент. Тоже в Москве. И внуки - один учится в МИМО, другой в физтехе. А ваши? Здесь? В Средней Азии? И учатся ли? БАМ, наверное, строят - чудо ХХ века. А у меня и жена - доктор медицинских наук, профессор. Мы тоже давно были бы в Москве. Обстоятельства были. Но скоро переедем. В Ивантеевку. Скажите, есть разница?" (Детей устраивал через республику, - отметил про себя Иван Федорович.
– Льготы).
Иванов на мгновение замолчал. Потом добавил; "И обществу, как я говорил, прямая польза. А сколько я людей поднял, скольким помог защититься, особенно местным, сколько для сельхозинститута сделал, для института земледелия? Открыл два новых опорных пункта селекции хлопчатника! И все потому, что был - со всеми".
– "Что вы проповедуете?
– возмутился Иван Федорович.
– По вашему, - человек - может быть личностью, не имея собственного мнения, идей взглядов? И даже в научных экспериментах - права на ошибку? Это потому вы больше не занимались после тридцать восьмого селекцией, чтобы не сделать ошибки?
– "Ошибка - ошибке разница".
– "Да это же черт знает какая архаика!" - "Какая архаика, товарищ Монахов? Лучше ответьте, с вашей неархаикой, где все те, кто выступал против общей линии? Нету!.. Правильно делали, что выкорчевывали. И сейчас выкорчевывать надо! Разболтались все очень. Поверьте, я не сержусь на вас, я отношусь к вам, как к идеалисту, много навредившему себе и всем остальным".
Монахов не хотел больше спорить с Ивановым. Ушел в парк, долго гулял там среди чистой зелени и все думал. Нет, ничего нельзя вернуть! И, конечно, генетика пробила бы себе путь без его защиты - убедил бы чужой положительный опыт и горький - свой. Как во многом другом. Нельзя сказать, чтобы за долгие годы жизни Иван Федорович не пытался найти причины многих своих злоключений в самом себе. Он самым критическим образом, как девушка перед выходом на свидание проверяет все детали своего туалета, рассматривал все черты своего характера отдельно и характер в целом. Если он плохой, почему к нему так хорошо относились в академии, простые колхозники на опытном участке, сослуживцы в лаборатории? На собраниях он никогда не был резок и безапелляционен, никогда никого не унижал. Если отстаивал свою точку зрения, то корректно, не за счет уязвления самолюбия других. И за что его любит Надя? За полвека совместной жизни они ни разу не поругались, никто никому ни разу не сказал дурного слова. Конечно, это у Нади золотой характер. Но если бы он, Иван Федорович, был мерзавцем, он бы не раз обидел жену. Но, предположим, предположим, что у меня скверный характер. Но, тогда, начинал размышлять Иван Федорович, те, у кого характер не столь покладистый, как хотелось бы окружающим, должны попасть под гильотину времени? А вся вина его, Ивана Федоровича, заключалась в том, что он последовательно защищал свои научные идеи? Но что же получилось в итоге? Но что же получилось в итоге? Иванов вон как уверен в себе - он по существу в каждом разговоре либо поучает Ивана Федоровича, как надо жить (это в семьдесят шесть лет!) либо просто глумится над ним. Впрочем, само поучение человека в таком возрасте глумление. Неуважение в его жизни, к его страданиям - Иванов-то все знает! Знает, что и уцелел-то Монахов чудом. Ивана Федоровича уже начинала тяготить их палата со счастливым номером - семь. До конца пребывания в санатории оставалось целых десять дней. Иванов тем временем от беседы к беседе все наседал и наседал на него, учил и высмеивал его "наивные" представления, а однажды спросил: "Вот вы подумаете, мне делать нечего и я с вами спорю. По принципиальным, заметьте, моментам". (При чем тут я - спорит он - подумал Монахов. И поучает он, а не я).
– Но понимаете, к вас тогда ничего не состоялось. (А мой сорт - подумал Иван Федорович). Ну - персональная пенсия разве что. У детей - совсем пшик. Так вы хоть внуков научите жить! Пусть не высовываются! Пусть проявляют инициативу, на которую есть постановление. Есть постановление - вот тут пусть поторопятся. И делом занимайся, и с речами выступай, - Иванов нахмурил брови.
– Конечно, только не против постановления. Не согласен - молчи. Сиди и не высовывайся! Почему? Сверху столько начальства!
– кто-нибудь все равно долбанет за то, что ты такой умный, инициативный не в ту сторону, да еще вдруг знаешь что-нибудь этакое мудреное, что они не знают. Как генетику. А начальство, брат, оно бдит - за то и деньги получает".