Палачка

Когоут Павел

— Лизинка, — горячо зашептал он, — мы с тобой всегда были друзьями и никогда не лгали друг другу. Так скажи мне, только честно: неужели ты в самом деле могла бы казнить людей?

Лизинка чистосердечно пожала худенькими плечиками.

— Лизинка, — потрясенно произнес доктор Тахеци, — неужели тебе, моей дочери, больше хочется стать палачом, чем, к примеру, булочницей или садовницей?

Лизинка честно кивнула прелестной головкой.

1-го сентября без пятнадцати восемь утра сидевший на переднем сиденье доктор Тахеци закрыл глаза и попытался убедить себя, что в

здании, к которому подъезжает такси, находится философский факультет.

Пани Тахеци вспоминала, как она первый раз пришла в высшую женскую школу и как она в тот день выглядела — с химической завивкой, на высоких каблучках, в узкой клетчатой юбке и облегающем красном свитерке, которые уже тогда подчеркивали ее расцветающую женственность. Она не могла не признать, что внешне абсолютно на нее не похожая, нисколько не уступает ей в обаянии. И чтобы вконец не расчувствоваться, она попыталась угадать ее мысли. Лизинка следила за таксистом. Когда он поворачивал налево, то круто заносил влево правую руку. Когда загибал направо, то левую руку перебрасывал к правой и рулил обеими. Когда ехал прямо, то правую руку держал на верхней половине руля, а левую — на нижней.

Сентябрь был сухой, душистый и солнечный, все еще дышало летними каникулами. Здание с зарешеченными окнами и бронированными воротами, открывавшимися, как гармошка, своим мрачным видом совершенно не гармонировало с окружающей природой. Таксист, всю дорогу не спускавший глаз с зеркала заднего обзора, внезапно включил фары, — он решил, что везет принцессу. Когда они остановились у тюрьмы, он ошарашено спросил:

— Кто тут у вас?

— Сюда берут нашу дочь, — гордо сказала пани Тахеци.

Водитель еще раз взглянул на Лизинку и изумленно спросил:

— И надолго?

— На год, — важно произнесла пани Тахеци. Но тут же спохватилась, что сболтнула лишнего.

Вот сволочи! — не сдержался таксист. — Она ж еще совсем ребенок!

Но тут же спохватился, что перегнул палку, и укатил. Дежурный долго изучал Лизинкино свидетельство о рождении и пропуск. Потом сказал:

— А вы оба?

— Мы родители, — сказал доктор Тахеци. — мы думали…

— Пора от этого отвыкать, — строго сказал дежурный скорее по привычке, чем из неприязни. — И покиньте помещение!

Затем он нажал кнопку звонка и принялся барабанить пальцами по рукоятке пистолета. Доктор Тахеци подумал: сейчас самое время схватить дочь за руку и что есть силы бежать к трамваю. Но, вспомнив, что на заявлении о приеме стоит его подпись, понурил голову.

— Лизинка! — торжественно сказала пани Тахеци. — Иди, моя девочка, и учись так, чтобы радовать нас своими успехами.

Она вспомнила, как мать перекрестила ее на пороге высшей женской школы, и перекрестила Лизинку. Дежурный отвернулся — на него тоже накатили щемящие душу воспоминания детства. Лизинка подставила щечку, и доктор Тахеци вяло ее поцеловал.

— Ну, здорово! — сказал красивый, но поразительно бледный парень. Соскочив с подоконника, он смотрел на нее с восхищенным удивлением.

— Так ты и есть, — спросил он, — та самая девчонка? Это ты будешь с нами учиться?

Лизинка кивнула.

— Ну

и дела! — изумленно сказал он.

Выйдя в коридор, он открыл одну из дверей и крикнул:

— Господа, она здесь!

В просторном помещении, где стояли доска, семь парт, человеческий скелет и стенды и которое лишь по решеткам на окнах можно было отличить от кабинета естествознания, пятеро ребят играли в „мясо“. Четверо по очереди с оттяжкой били пятого по заду двумя пальцами; тот стоял, упершись локтями в колени, и тщетно пытался отгадать, кто его ударил, чтобы поменяться с ним местами. Знакомились так, как обычно знакомятся сверстники.

— Привет, — сказал добродушный с виду толстяк в джинсах с комичными заплатами в цветочек. — Ну, в общем, я Франта.

— Привет, — хором сказали двое мальчиков. — Мы Петр и Павел.

Это были близнецы — ни внешностью, ни одеждой не отличались друг от друга, и только проборы в гладких черных волосах были у них на разные стороны.

— Привет, — сказал четвертый. — Я Альберт. У него были большие, похожие на оленьи глаза. Чудесные каштановые волосы, спадавшие на плечи, скрывали его уродство — горб.

Пятый парень так и стоял, полуприсев и повернувшись к стене. Он сопел, ожидая новых ударов, и не прислушивался к разговору.

— Ну, чего вы там! — нетерпеливо сказал он. — Давайте!

— Шимон, — сказал Франта, — ты подставил жопу даме. Ну что ж, по крайней мере она узнает тебя с лучшей стороны.

Парень повернулся. Это был верзила с невероятно маленькой головой; остриженная наголо, она напоминала раздувшийся теннисный мяч. Увидев Лизинку, он выпучил глаза и широко раскрыл рот.

— Молись, Шимон! — загрохотал Альберт неожиданно низким голосом. — Ангел Господень явился покарать тебя за всех кошек, которых ты придушил!

Силач грохнулся на колени и закрыл лицо ладонями, которые были больше его головы.

— Пощадите! — закричал он срывающимся голосом.

В ответ раздалось громкое ржанье пяти молодых глоток.

— Ну и кретин же ты! — сказали Петр и Павел. Отняв пальцы от лица, он недоверчиво посмотрел на Лизинку заплаканными глазами.

— А я Рихард, — сказал парень, который ее привел. — Привет!

Его очаровательно бледные щеки — более всего бы подошли бы пастушку с буколического гобелена — быстро залил румянец — впервые, подумалось ему. Не из-за проклятой болезни, а от самого обычного смущения — не иначе как к нему возвращались здоровье, счастье, радость молодости…

Влк смотрел, как парень нащупал последний позвонок „Пятерки“ и мгновенно связал из пеньковой веревки необычную петлю с причудливым узлом.

— На помост его, живо! — весело сказал он ассистентам.

„Пятерку“ еще не успели поднять, как он ловко набросил ему на шею петлю и затянул так, что узел торчал под левым ухом наподобие пышного банта.

— Ну, поехали! — скомандовал он и оттолкнул треногу.

Послышался треск, как от удара линейкой. „Пятерка“ шумно выпустил газы и вытянулся почти до земли, насколько позволил позвоночник; без признаков жизни он плавно вращался вместе с веревкой вокруг своей оси.