Палачка
Шрифт:
— Ты давно меня так не называл, — сказала пани Люция.
— Что? А, извини, это я не тебе.
— Жаль, — сказала пани Люция.
— Неделю терпит, — спросил Оскар, — пока я не вернусь с гор? Совместили бы приятное с полезным.
— Не вспомнишь хотя бы, что это за комиссия?
— Ага, — сказал Оскар, — уже вспомнил. Городская комиссия по профориентации. Фамилию председателя я забыл, но ты спокойно можешь сослаться на меня, я ему устраивал гараж.
— Пока всего лишь спасибо, — сказала пани Люция. — Теперь беги, а то простынешь.
— Как ты догадалась?.. — спросил Оскар.
— Да вот так, — сказала пани Люция. — Скажи котику, что тебе звонила
Она бросила трубку. Вместе с трубкой она отбросила и свою лучезарную улыбку.
С порога ванной раздался голос доктора Тахеци:
— Люция, кто это?
— Один человек, — сказала пани Тахеци, — который когда-то хотел на мне жениться. Разреши-ка.
Муж посторонился, пропустил ее в ванную.
— Почему ты позвонила именно ему? — спросил он.
— Потому что, — сказала жена, — не будь я полной идиоткой шестнадцать лет назад, отцом Лизинки был бы ОН!
— Возможно. И даже вполне вероятно, — сухо сказал председатель комиссии по профориентации. — Это, должно быть, тот самый гараж, из-за которого моему предшественнику пришлось в одночасье покинуть свое место.
— Это окончательно убедило пани Тахеци: Лизинка родилась не под счастливой звездой. В первый же вторник после Пасхи ее добило известие, что их примут лишь в четверг, по общему списку. Оскар скрывался в горах, поделиться с мужем она не могла. Поэтому, изобразив крайнее утомление, она слегла в постель. При ее темпераменте это требовало такой силы воли, что в среду она была близка к нервному расстройству. Она осознавала — доктора Тахеци не изменить, он все равно будет вести себя в официальных местах так, словно его поймали с поличным. Любовь к Лизинке подняла ее с постели и вновь привела в четверг в неприветливый коридор к двери, за которой приглушенно слышалось хныканье провалившихся учеников и вопли разгневанных отцов.
Опыт и привычка заставили ее тщательно продумать, как им с Лизинкой повыигрышнее одеться. Готовясь к подобным визитам, не следовало слишком подчеркивать свои достоинства — ведь идешь не столько требовать, сколько просить, особенно если предстоит иметь дело с женщиной. Но на сей раз партнером должен был быть мужчина, даже больше — друг человека, болезненно — она это знала — падкого на женские прелести. Поэтому она поставила на самую сильную карту.
На ней было французское облегающее модельное платье с ярким рисунком, подчеркивающее тонкую талию, высокую грудь и длинную шею. Для Лизинки она выбрала мини-платье без рукавов цвета снега перед восходом солнца.
И теперь с ужасом поняла, что куда уместнее был бы монашеский балахон.
Председателем комиссии оказался человек, за многие годы сросшийся со своей неблагодарной должностью, как средневековый рыцарь — с доспехами. Голова с мощным подбородком, водруженная прямо на могучее тело, производила страшное впечатление. Стало ясно — ее обладатель непробиваем. Белые пальцы выдавали некурящего, старомодный костюм — закоренелого холостяка. И сразу стало все понятно: он совершенно чужд страстей, взяток не берет, а женщин боится.
Рядом сидела секретарша, пожилая костлявая женщина, которая зорко оглядела их, с отвращением отвела глаза и стала чертить крестики в блокноте. По ее виду пани Тахеци могла заключить, что она залечивает здесь свои жизненные раны, наблюдая невзгоды других и заодно умножая их по мере своих сил.
Председатель на них даже не взглянул. Ему слишком примелькались удрученные лица, и он их не различал; когда приходится резать людей без ножа, нельзя позволять себе такую роскошь, как сострадание
— Театральное училище, все ясно… гимназия, ясно, ясно… — сказал он чуть ли не укоризненно, — нам бы любой ценой аттестат получить, неважно, достойны мы того или нет. Короче, милая пани: из училищ, выдающих диплом, у меня осталось только среднее музыкальное для подростков с дефектами зрения, которых у нее, увы, нет, как я понял из медицинского заключения. Так что расстаньтесь с мыслью о дипломе, милая пани, и благодарите Бога! Если вы ее, — продолжал председатель комиссии, — действительно любите, постарайтесь, пока не поздно, дать ей производственную специальность. С ремеслом никогда не пропадешь. Поступить в театральное, милая пани, много легче, чем поступить в училище, где готовят стюардесс или парикмахеров. Так что забудьте о дипломе и радуйтесь! Зачем такой молодой, здоровой девушке, — продолжал председатель комиссии, не поднимая глаз, — всю жизнь возиться с чужими прическами или летать по воздуху, когда, к примеру, школа садоводов и огородников предлагает ей твердую почву под ногами и свежий воздух круглый год! Ну как?
— Но она… боится холода… — сказала пани Тахеци.
От столь неожиданного поворота ей в голову не пришло ничего лучшего.
— Ясно, — сказал председатель снисходительно, — да и что тут удивительного? Есть профессии поинтереснее, чем в грязи под дождем сажать капусту или окучивать картошку. Если она так теплолюбива, нет ничего лучше училища пекарей. Что вы на это скажете?
— Она, — сказала пани Тахеци крайне удрученно, — и тепла не переносит…
— Ясно, ясно, — удовлетворенно сказал председатель, — ничего страшного! Стоит ли зимой и летом вскакивать в три утра, когда сельскохозяйственное профучилище — специальность животновода — обеспечит ей автоматизированный труд в закрытом помещении. А если после окончания она поедет в деревню, у нее будет и дом, и приданое, а это фактически гарантирует жениха. Ну как, идет?
Привычным движением он протянул руку, и секретарша столь же привычным движением вложила анкету между его большим и указательным пальцами.
— Боже мой, — сказала пани Тахеци, едва не лишаясь чувств, — Боже мой, неужели ей придется убирать за поросятами?
Если бы она стала кричать, угрожать или плакать, это не произвело бы на него никакого впечатления, но когда прозвучал ее прерывающийся шепот — словно сам Всевышний сидел с ними в кабинете, — председатель невольно поднял голову — и увидел Лизинку.
Лизинка все это время следила за карандашом его помощницы. Как только председатель говорил «ясно», та ставила в блокноте точку. Когда у нее набиралось пять черточек или точек, она соединяла их, и очередной крестик был готов. Сейчас острие карандаша висело в воздухе, Лизинка ждала, когда оно опустится.
Но председатель комиссии смотрел на ее острые локти и коленки, на еще детское, почти прозрачное личико, утопающее в водопаде длинных золотистых волос, и ощутил вдруг, как горячий вихрь чувств и воспоминаний выносит его из строгой конторы, вытаскивает из солидного костюма, из привычек и несет наперерез потоку дел и совещаний в страну святой невинности. Внезапно он услышал голос, который, как ему казалось, давным-давно и навсегда смолк в его ушах: «Мадонна! — вновь сказала его мама на Святом Холме, на который они только что поднялись вместе с процессией. — Встань на колени, Гонзичек, это Пресвятая Дева!