Палач
Шрифт:
Вот его дочь. Она задремала в мягких подушках повозки. Неудивительно, потому что она почти не спала в проклятой селянской хижине. Да и как спать, когда тебе не дают повернуться тяжелые дорожные одежды, ползающие по телу кровожадные блохи, вши и клопы, и при этом в дверь ломится выкинутая перед сном свинья-недоросток.
В душе дочери греха нет. И оттого она добра и счастлива. Только добрый человек мог так побледнеть, когда услышал о кишках какого-то Якова, намотанных на дерево. А то, что и из ее тела выходят жидкости, так это нечасто, много
Однако, исходя из этих рассуждений, сам Венцель Марцел — злой и несчастный человек. Ведь он прожил почти сорок лет. И хотя он старательно избегал греховных дел, их, тем не менее, было немало. И пусть они были на благо города и горожан, но он все-таки соглашался или приказывал вешать, рубить руки, жечь клеймом и наказывать плетью тех, кто нарушал законы его Витинбурга. А чего стоит недавнее колесование шести разбойников! Да и гадит он часто и обильно.
Нет, нужны другие, более правильные рассуждения для тех, кто будет жить после него. Ведь если их не изложить латинскими буквами, то даже в недалеком будущем никто и никогда не вспомнит, что жил такой славный и мудрый человек — Венцель Марцел, который посвятил свою жизнь городу и его жителям.
«До Мюнстера не так уж и далеко…»
Но закончить мысль бюргермейстер не успел.
Резкий крик раненого человека заставил его высунуть голову в маленькое окошко.
Этот недоросток Вермет все еще держался в седле, но уже неестественно изогнувшись и держась за правое плечо, из которого торчала длинная стрела. Несколько одетых в тряпье людей повисли на упряжи, останавливая мерный шаг лошадей, тянувших повозку. Другие, отделяясь от стволов деревьев и выбираясь из кустарников, медленно и осторожно подходили к экипажу.
— Эй, эй! — закричал на своего коня второй стражник, разворачивая его, чтобы ускакать назад по пройденной дороге. Но развернуться не успел. Несколько ударов увесистых дубинок сбросили его на землю.
— Вяжи всех, да покрепче, — раздался властный голос.
Хозяин этого голоса, держа спущенный лук в левой руке и радушно улыбаясь, подошел к торчавшей из окошка голове Венцеля Марцела и сильно ударил его в лицо.
Резкая боль через нос вошла в мозг бюргермейстера и вышла через него же обильными струями крови. Тихо взвыв, Венцель Марцел упал на дочь, придавив ее своим полным телом.
— Отец! — испуганно закричала проснувшаяся Эльва.
— Кто у нас там? — донесся до нее голос ударившего, и сильная рука тут же вцепилась бюргермейстеру в горло.
Подчиняясь железной хватке, Венцель Марцел протиснулся в открывшуюся дверцу повозки и оказался на земле. К упавшему на колени бюргеймейстеру тут же подскочила мерзкая старуха и, визжа от восторга, закричала ему в ухо:
— А я говорила, что будет веселая встреча!
Растирая горло и поглядывая то на лучника в нагрудном панцире, то на женщину с седыми всколоченными волосами, бюргермейстер прохрипел:
— Что за веселье, проклятая ведьма?
И в тот же миг получил удар в левое ухо.
—
Венцель Марцел с ужасом окинул взглядом почти два десятка оборванцев, которые, связав слуг, сгрудились возле него. Не было сомнения — это члены лесной шайки, для которых виселица — счастливое избавление от гнусной жизни. Половина из них были старики и старухи, с почерневшими, испещренными морщинами лицами и всколоченными седыми волосами. Их мутные глаза слезились гноем, а беззубые рты слюняво причмокивали.
Вторая половина шайки состояла из молодых парней. Они еще более ужаснули бюргермейстера.
Почти у всех парней были редкие волосы и впавшие носы, вокруг которых, словно на барабане, натянулась прозрачно-белая кожа. Руки, сжимавшие дубины, тряслись, а ослабленные колени едва удерживали худые тела. Не было сомнения, что они были смертельно больны сифилисом. Значит, их изгнали из городов и селений. Поэтому, уже распрощавшись с жизнью, эти люди догнивали в злобе и отчаянном желании отплатить обществу немыслимыми зверствами.
Только их главарь отличался отменным здоровьем и осмысленным взглядом, что давало маленькую надежду. Но…
— Еще вот что скажу. Та, которую ты назвал старой ведьмой, — моя мать. А что касается веселья, то оно состоится. Мы будем от души веселиться — точно так же, как и ты, Венцель Марцел, веселился, когда пять месяцев назад колесовал ее старшего сына, а значит, моего брата.
— Ты говоришь о тех разбойниках… — бюргермейстер не закончил. От сильного удара ногой в грудь у него перехватило дыхание.
— В этой проклятой жизни, среди этих лесов, этого неба и человеческой злобы каждый рождается для того, чтобы стать разбойником. Мы все — исчадия ада. Вот только волк не загрызет волка. А человек, играя с придуманными им законами, убивает придуманной справедливостью другого человека. Эти ваши законы сделали людей врагами. Они дали право называть одних разбойниками, а других — законниками, хотя последние ничем не отличаются от первых. Я вернулся с войны и нашел свою мать в лесу. Старуху выгнали из дома, так как ее сына колесовали за разбой. Из нее сделали разбойницу.
— Я дам выкуп за себя и своих людей, — дрожащим голосом предложил Венцель Марцел.
Главарь выпрямился и, засмеявшись, ответил:
— Это пусть благородные рыцари и власть предержащие господа берут выкуп. Нам не нужны ни серебро, ни золото. Куда бы мы ни пришли с ними, нас тут же схватят и в лучшем случае повесят. Мы живем одним днем. И даже половиной дня. И даже мгновением, когда хорошо нашим проклятым телам.
Оборванцы согласно закивали и стали воинственно размахивать дубовыми палками и кухонными ножами.