Падший ангел

Горбовский Глеб Яковлевич

ужимки скуки, гримасу ужаса, — великое благо, да-

рованное нам свыше.

Смешное по своей природе ближе к возвышенно-

му, нежели всяческое угрюмство и сердечный мрак,

возникающие возле житейской грязи и ядовитых ис-

парений, неважно, откуда исходящих — от диалек-

тического материализма или так называемых рели-

гиозных предрассудков.

Недаром

в устные воспоминания отца о «године

страданий», как золотые песчинки, вкраплены ис-

корки смешного или возвышенного и гораздо реже

возникают в них болотные пузыри всевозможной

мерзости, сопутствующей человеку, униженному не-

свободой и прочими производными насилия. Да и

полопались они в памяти незлобивой, пузыри эти,

боль содержащие, ибо дьявольская природа их про-

тивна смыслу утверждения на земле всего сущего,

прочнодуховного.

Разве не смешны, особенно по прошествии лет, те

смертные грехи отца, на перечислении коих стро-

илось предварительное (следственное) обвинение

его в контрреволюционной и антисоветской агита-

ции и пропаганде, а также — принадлежности к

«организации»? Перечислим некоторые из них.

Во-первых, создал «меньшевистскую группу» в

количестве... двух человек, куда входили отец и его

товарищ по работе, некто Посошков, тоже учитель,

с которым отец время от времени сиживал за стака-

ном чая и который довольно искренне поругивал

«порядки», подбивая отца на «откровенные разгово-

ры», сводившиеся к крамольному выводу, что

власть в стране «захватили жиды». Отец, не подда-

ваясь на провокацию и уже чуя, что дело неладно,

пытался переменить тему разговора, направляя ее в

«литературно-художественное» русло. Самое забав-

ное или комическое, по мнению отца, выявилось на

суде, то есть в итоге, когда его подельник, активней-

ший член «группки» Посошков из разряда преступ-

ников перешел в категорию свидетелей обвинения, и

приговор выносили уже одному отцу, что означало

оскудевание членства в «организации» до... одного

человека и что Посошков, пожалуй, являлся вовсе

не

тем, за кого себя выдавал. То есть — не только

учителем географии, но и кем-то еще.

Во-вторых, в обвинительных умозаключениях

значилось, что «группка» сия целью своей ставила

физическое уничтожение наркома путей сообщения

Лазаря Моисеевича Кагановича. Смешно? Комично?

Дивно? Учитель словесности, начитавшийся вели-

ких идеалистов, с юных лет отрицавший насилие даже

«во благо» (в отличие от Родиона Романовича Рас-

кольникова из «Преступления и наказания»), еще

при поступлении в институт недавним красноармей-

цем не побоявшийся на вопрос комиссии — почему

не в партии? — честно признаться, что он верит в

Бога и положит жизнь «на ниве просвещения рус-

ского народа», обвиняется в намерении убить не ка-

кую-то там безвестную старушку, а самого Каганови-

ча! Разве не смешно? Разве отец после всего этого —

не Акакий Башмачкин, у которого вместе с шинелью

«социального приткновения» отобрали свободу,

растоптав по доносу сексота наивные отцовские вос-

торги, надежды и верования (не Веру!), развалив

его молодую семью? «А шинель-то наша!» И поди

докажи обратное. Очень русский юмор. И весьма

долговечный. Морозоустойчивый, так сказать.

Или такое. Председательствующий спросил отца

в ходе разбирательства:

— Скажите, обвиняемый, вы действительно счи-

таете, что Маяковский как поэт меньше Пушкина?

На что отец в недоумении отвечал:

— Так ведь это любому школьнику известно...

— Вот! — трагически простер руку в зал предсе-

датель. — И такое — о Маяковском!

Смешно! Опять-таки как когда. И — кому. Нынче

про такое просто не верится. Анекдот какой-то,

право. А тогда в зале никто даже улыбнуться не по-

смел. Или — не догадался. Потому что всерьез шу-

тили граждане, не подозревая, что шутят. Сквозь

кровавые, отнюдь не гоголевские слезы смеялись.

Над врагами народа. Почитавшими дворянчика

Пушкина превыше... кого бы вы думали!

Или вот еще... «Питер», — в дневнике писал