Падшие ангелы
Шрифт:
Я лежу на спине и смотрю на небо. Иногда высоко надо мной пролетает птица. Кусочки грязи со стенок падают мне прямо на лицо. Я не боюсь, что могила может обрушиться. У могил поглубже мы укрепляем стенки, но если вот такие — мелкие, то мы особо не утруждаемся. А эта еще вырыта в глине, такой надежной и влажной, что она хорошо держится. Такое случалось прежде — что могила заваливалась, но это бывает в песке или если глина сухая. В могилах и люди погибали. Наш па всегда говорит, что если я буду в могиле и она начнет рушиться, то нужно закрыть лицо рукой, а другую руку поднять вверх.
Тут кто-то подходит и заглядывает в могилу. На фоне света он весь черный, а потому я не вижу, кто это такой. Но я знаю: это не наш па — от него не пахнет выпивкой.
— Ты чего там делаешь, Саймон? — спрашивает человек.
Теперь я знаю, кто это. Я вскакиваю на ноги и отряхиваю грязь со спины, задницы и ног.
— Да так, сэр, отдыхаю.
— Тебе платят не за то, чтобы ты тут отдыхал.
— Мне ничего не платят, сэр, — говорю я, хотя лучше бы мне помолчать.
— Вот как? А я думал, ты немало получаешь, учась здесь. Ты получаешь профессию.
— Учение меня не кормит, сэр.
— Хватит с меня твоей наглости, Саймон. Ты — служащий Лондонской похоронной компании. За воротами кладбища немало людей, которые с радостью займут твое место. Не забывай об этом. Ты уже закончил эту могилу?
— Да, сэр.
— Тогда прикрой ее и найди своего отца. Ему нужно убирать инструмент, а сам он уже с этим наверняка не справится. Понятия не имею, почему я его еще не выгнал.
Я имею. Наш па знает это место лучше любого другого. Он какую хочешь могилу может разобрать, помнит, кто на какой глубине похоронен и песок там или глина. Всему этому он выучился у нашего деда. И он очень быстро копает, когда хочет. Руки у него сильные — не руки, а камни. Лучше всего он работает, когда выпьет, но только если немного. Тогда они с Джо копают и смеются, а я поднимаю наверх ведро и опорожняю его. Но если он выпьет слишком много, то копать приходится мне на пару с Джо.
Я оглядываюсь в поисках длинных веток с сучками, по которым я обычно выбираюсь из неглубоких могил. Но наш па, наверно, уже их вытащил.
— Мистер Джексон, — кричу я, но он уже ушел. Я кричу еще раз, но он не возвращается. Наш па решит, что я вылез и накрыл могилу, — он тоже сюда не вернется.
Я пытаюсь вырыть ступеньки в стене могилы, чтобы выбраться, но лопаты нет — только руки, а земля слишком твердая. Но хоть она пока и твердая, я вовсе не уверен, что это надолго. А мне не хочется, чтобы эти стенки обрушились на меня.
Теперь, когда я застрял в этой могиле, мне становится холодно. Я сажусь на корточки и обхватываю колени руками. Время от времени я кричу. Сегодня копают еще четыре могилы и ставят два памятника, но все это далеко отсюда. И все же меня может услышать какой-нибудь посетитель или одна из этих девчонок может вернуться. Иногда я слышу голоса и тогда кричу: «Помогите! Помогите!» Но никто ко мне не приходит. Люди держатся подальше от свежевыкопанных могил. Они думают, оттуда может что-то выскочить и схватить их.
Небо у меня над головой сереет, и я слышу звон колокольчика, предупреждающий посетителей о закрытии кладбища. Каждый день
Проходит еще немного времени — колокольчик смолкает, и на кладбище опускается темнота. Я прыгаю, чтобы согреться, а потом снова сажусь, обхватив себя за колени.
В темноте в могиле сильнее пахнет глиной и сыростью. По кладбищу протекает подземный приток Флит-ривер. Я чувствую, он где-то совсем рядом.
Небо проясняется, и я начинаю видеть маленькие точечки звезд, их становится все больше и больше, и наконец лоскут неба надо мной заполняется целиком, словно кто-то просыпал муку на небо и теперь собирается раскатывать на нем тесто.
Всю ночь я смотрю на эти звезды. А что еще делать в могиле? Я вижу на небе разные фигуры — лошадь, мотыгу, ложку. Иногда я отворачиваюсь, а потом смотрю снова и вижу, что они немного подвинулись. Спустя какое-то время лошадь исчезает за кромкой неба, а следом за ней и ложка. Один раз я вижу падающую звезду — она пересекает небо. Интересно, куда она потом девается.
Я вспоминаю девочек — ту, что с муфтой, и ту, что хорошенькая. Они спят себе в своих кроватках в тепле и уюте. Жаль, что я не такой, как они.
Пока я не шебаршусь, все вроде бы ничего. Но когда я двигаюсь, меня словно доской кто огревает. Спустя какое-то время я чувствую, что вообще не могу пошевелиться. У меня, наверно, кровь замерзла.
Труднее всего приходится к концу ночи, когда уже собирается светать, но еще не светает. Наш па говорит, что именно в это время и умирает большинство людей, потому что они не в силах больше ждать, когда наступит день. Я смотрю на звезды. Мотыга исчезает, и я тихонько плачу, а потом, наверно, засыпаю, потому что, когда я снова смотрю на небо, звезд там уже нет, оно просветлело, а слезы на моих щеках замерзли.
Становится все светлей и светлей, но никто не приходит. Во рту у меня пересохло, и мне очень хочется пить.
И тут я слышу гимн «Свят, Свят, Свят» — его любит насвистывать во время работы наш па. Это смешно, потому что в церкви он лет сто не был. Свист приближается, и я пытаюсь кричать, но в горле у меня все болит.
Я слышу, как он ходит вокруг могилы, раскладывает доски, а потом зеленые ковры, чтобы было похоже на траву и земля вокруг могилы казалась приятной и аккуратной. Потом он кладет на могилу веревки, чтобы после спустить на них гроб, а затем по концам могилы ставит две деревянные подпорки — тоже для гроба. В могилу он не заглядывает. Он их выкопал столько, что внутрь заглядывать у него нет никакой нужды.
Я пытаюсь открыть рот, но не могу. Потом я слышу храп лошадей, скрип хомута, скрежет колес по дорожке и понимаю, что должен выбраться отсюда, иначе останусь здесь навсегда. Я выпрямляю ноги и кричу от боли, только без звука кричу, потому что рот у меня все еще не открывается. Мне удается встать на ноги, и тут я заставляю свой рот работать и кричу: «Па! Па!» И мой крик похож на карканье ворон. Поначалу ничего не происходит. Я кричу снова, и наш па склоняется над могилой и, прищурившись, смотрит вниз.