Падшие ангелы
Шрифт:
— Я ее видела, — сказала я, довольная, что могу сообщить что-то полезное.
— Видела? Когда ты ее видела? — спросила мамочка.
— Только что — она тут, в соседней камере.
Мамочка и Каролина довольно посмотрели на меня. Но наша надзирательница нахмурилась.
— И как она выглядит? — с тревогой спросила мамочка. — Что она делала?
— Она вязала.
— Она что-нибудь говорила?
— Нет, она мне только улыбнулась.
— Сейчас же прекратите это! — крикнула надзирательница. — Говорить о таких вещах не разрешается. Иначе вы немедленно уйдете отсюда.
— Это
— А эти носки для тебя? — Мне трудно было представить мамочку в серых носках в красную полоску.
— Нет-нет. Это для заключенных-мужчин. Чтобы нас чем-то занять. Иначе тут и в самом деле скука смертная. Поначалу я думала, что с ума сойду. Но не сошла. Да, у меня же есть Библия для чтения. — Она показала на полку, где стояли две книги, а еще неглубокая тарелка и чашка, деревянная солонка, кусочек желтого мыла и маленькие щеточка и расческа. — И посмотрите, что нам дали! — Она показала на вторую книгу. Я прищурилась, читая название — «Здоровый дом и как его содержать». — Я прочла ее от корки до корки. И знаете, что там написано? Нужно спать с открытым окном по ночам! — Мамочка посмотрела на маленькое, забранное решеткой окно высоко у нее над головой и снова рассмеялась. К ней присоединилась Каролина Блэк.
— Китти, — тихо сказал папочка.
К моему облегчению, мамочка перестала смеяться.
— Ну, ты получила урок?
Мамочка нахмурилась.
— Что ты подразумеваешь под словом «урок»?
— Я хочу сказать, что хватит уже. Когда ты выйдешь, мы сможем вернуться к нормальной жизни.
— Ну, это зависит от того, что ты подразумеваешь под словом «нормальной».
Папочка не ответил.
— Ты предлагаешь мне отказаться от борьбы, когда я выйду?
— Но неужели же ты хочешь продолжать?
— Напротив, Ричард, я думаю, тюрьма сформировала меня. Как это ни странно, но скука меня закалила — я теперь железная. «То, что меня не убивает, делает меня сильнее». Это, как тебе известно, сказал Ницше. [28]
— Ты слишком много читаешь.
Мамочка улыбнулась.
— Ты так не думал, когда мы познакомились. Впрочем, когда я выйду, у меня будет слишком много дел — не до чтения.
— Мы поговорим об этом, когда ты вернешься домой, — сказал папочка, бросив взгляд на Каролину Блэк. — Нельзя же ожидать, что в этих условиях ты можешь нормально мыслить.
28
См.: Ф. Ницше, «Изречения и стрелы».
— Тут не о чем говорить. Я приняла решение. К тебе оно не имеет никакого отношения.
— Все это имеет ко мне самое прямое отношение — я твой муж!
— Извини меня, Ричард, но все, чем я занималась в своей ничтожной жизни, не имело никакого смысла, пока я не вступила в СПСЖ.
— Как ты можешь говорить такое при Мод?
Мамочка посмотрела на меня. Вид у нее был искренно
— А при чем тут Мод?
— Ты хочешь сказать, что рождение ребенка не имело смысла?
— Конечно, имело. Именно из-за Мод я и сижу в тюрьме. Я делаю это для того, чтобы у нее было право голоса.
— Нет, ты делаешь это для того, чтобы носиться по городу, преисполнившись чувством собственной важности, чтобы произносить дурацкие речи, пренебрегая домом и семьей.
— Да, я чувствую себя важной, — ответила мамочка. — Может быть, впервые в жизни у меня появилось какое-то дело, Ричард. Я работаю! Может, я и не такая оптимистка, как Каролина и Панкхерсты, которые верят, что женщины непременно получат право голоса. Но в один прекрасный день наша работа приведет к этому. Если я не увижу плоды своих трудов, то их увидит Мод.
— Да спустись же ты с небес на землю! — воскликнул папочка. — Ты утверждаешь, что делаешь это ради дочери. А ты когда-нибудь спрашивала у Мод, как она относится к тому, что ты бросила ее на произвол судьбы? Спрашивала?
Пять пар глаз уставились на меня. Папочка смотрел с бешенством, мамочка — с любопытством. Две надзирательницы взирали на меня без всякого интереса. Только похожие на собачьи карие глаза Каролины Блэк смотрели с сочувствием. Я покраснела. У меня болел живот.
Я сделала шаг назад, потом еще один и, даже не успев понять, что со мной происходит, пустилась бежать.
— Эй! Стой! — услышала я крик надзирательницы.
Я продолжала бежать по мосткам — назад, туда, откуда мы пришли, — вниз по лестнице, по двору, потом по коридору, постоянно слыша за собой крики женщин в серых формах, которым никак не удавалось меня догнать. Я добежала до двери, распахнула ее, бросилась к скамейке и упала в объятия Лавинии.
— Ой, бедняжка, — сказала Лавиния, поглаживая меня по спине. Я не могла сдержать рыдания. — Ну-ну, успокойся. Успокойся. Видишь, как хорошо, что я тоже пошла. Я так думаю.
Ричард Коулман
Когда мы вернулись из Холлоуэя, я сразу же пошел в дневную гостиную Китти, где она держит свои книги. И там я увидел, как глубоко она погрязла в этих своих делах.
Я думал найти и сжечь Ницше, но вместо этого сжег все объявления, все газеты, все плакаты, которые попались мне под руку.
Май 1908
Альберт Уотерхаус
Бедняга Ричард. Никогда не думал, что буду чувствовать за него смущение, но вот чувствую. Я всегда говорил, что его жена плохо кончит.
Сегодня как раз была наша очередь убирать крикетное поле, и мы шли на Хит, когда увидели ее. Слава богу, что Труди никогда не просила меня купить ей велосипед. Китти Коулман весело катила на двух колесах, платье ее было задрано до колен. Я хорошо успел разглядеть ее щиколотку — и, должен сказать, очень привлекательную щиколотку, — прежде чем отвел взгляд.
Ричард сделал вид, что не заметил ее, и я тоже притворился, что не вижу, но тут она звякнула в колокольчик, и нам пришлось снять шляпы, приветствуя ее. Она махнула нам и поехала дальше, мелькнув другой щиколоткой.