Падение Света
Шрифт:
Боги стояли, высокие, руками они могли задеть небеса. По ночам их очи сверкали сквозь тьму холодным светом. Глядя вниз, они передавали послание: мы далеко, и расстояние рождает равнодушие. И все же в те давние времена боги были не такими отстраненными. Да, он сиживал с их смертными детьми, делясь теплом костров. То была эпоха, говорил себе Айвис, когда боги еще не покинули мир, когда смертные еще не разбили им сердца.
Линии валунов, пирамидки на холмах, огромные колеса — все это осталось после ухода богов. Отчаявшиеся смертные вперяются в небо, видя лишь угасающие огни потерь.
Уму ребенка нравилось думать, что оставленные
Светлым, безоблачным был день, когда Джеларканы атаковали колонну. Отцы семейств пересекли незримую границу… хотя, понял потом Айвис, Тисте едва ли совершили это по неведению. Иногда народ охватывает некая наглость. Она нарастает, эта наглость, усложняется, делаясь до странности непроницаемой для чувств более слабых: добродетелей честности и вежливости. Наглость говорит языком лжи, а если разоблачена, переходит к резне.
Однако наглецам свойственно неверное понимание. Если в первые дни Джеларканы казались смущенными идеей собственности; если они не вполне понимали, что требуется экспедициям Тисте и какие претензии будут выдвинуты впоследствии — это не было проявлением слабости. Задним числом Айвис убедился, что Джеларканы оказались способными учениками и быстро ухватили навязанный новый язык, все эти форты и заставы, лесоповалы и истребление зверей.
Раздались крики по сторонам колонны, потом вопли, и Айвис побежал к фургону, где сидели мать и бабка, сжимая младших кузин в объятиях. До сих пор руки старших надежно защищали детей от жестокостей мира… но теперь пораженный Айвис видел — ужасное существо прыгнуло в скучившуюся семью, заставив закачаться фургон, и еще одно сомкнуло огромные зубы на голове вола, вытащив мычащую скотину из ярма.
Кровь вырвалась из родичей Айвиса — будто алые простыни развились в воздухе. Огромный волк-Солтейкен порвал всех. Потом вылез наружу, рыча и отскакивая от копья — Айвис не заметил, кто из охотников его швырнул, он уже бежал к передвижному «дому», который стал всего лишь грудой порванных тел.
В ужасе он залез под днище фургона. Сверху, изо всех щелей, кровь родичей лилась дождем, укрыв его.
Воспоминания о дальнейшем были путаными, слишком рваными, чтобы собрать. Охотничья партия Джеларканов оказалась военным отрядом. Они легко могли истребить всю колонну. Но ударили лишь раз и отступили. Хотели донести послание на самом понятном языке. Лишь много лет спустя, когда война разгорелась по-настоящему, Джеларканы осознали: предупреждения не срабатывают. Наглецы называют их позором. И отвечают праведным гневом. Вот топливо мести и кары, вот родовые крики войн, и Тисте поступили вполне предсказуемо и, понимал ныне Айвис, совершенно подло.
«В разуме смерть играет с мертвецами, готовясь породить новую смерть. Чем крепче хватка смерти, тем тупее разум. Удивительно, почему история кажется мне лишь списком наглых глупостей?»
Как часто, спрашивал он себя, добродетель меняла мир? Сколь редкими и нестойкими были эти яркие мгновения? «Но давно ли любовь склоняется перед доводами рассудка? Не питается ли месть мыслями о любимых, о потерянных?»
Джеларканы
Так проявилось равнодушие богов, а язык строителей каменных лабиринтов был слишком прост, чтобы разрешить сложности мира. Кроме гибели семьи, из того дня он вынес понимание тщетности старых путей. Нет сомнений, те валуны еще лежат, став монументами неудач. Тисте присвоили земли, вскоре дикие стада пропали, но почва оказалась слишком тощей для посевов и слишком холодной для выпаса. Победители постепенно бросили завоеванное, вернувшись на юг.
Слуги убрали последние тарелки и блюда, принося кувшины с душистым подогретым вином. Айвис почти не беседовал за ужином, отбивая все знаки внимания. Не в силах концентрироваться на беседах, он утерял нити и почти впал в забытье, отдавшись лени. В иные ночи слова не стоят усилий.
Впрочем, Сендалат он отлично видел. Она сидела справа. Бесчестие соблазнительно. Беспокойство и понимание запретов лишь сделала желание более острым. Он знал, что ничего не сделает, не нарушит обычай. «Кроме убийства дочерей господина». Мысль пробудила его, заставив отбросить расслабленность своей прямотой и честностью.
Ялад болтал: — … потому что впереди, похоже, холодная неделя. Внешняя стена будет ледяной, они долго не выдержат и вынуждены будут подойти ближе к середине дома.
Айвис удивил всех, наконец подав голос. — Ты о чем, страж ворот?
— А? Да. Я предлагаю, сир, закрыть внешние проходы, сузив возможности для отступления.
— И почему это должно быть хорошей идеей?
Брови Ялада сдвинулись. — Для лучшей поимки, сир.
— Может, они дети, — сказал Айвис, — но и ведьмы. Какими цепями надеетесь вы их удерживать?
Лекарь Прок кашлянул. — Фелт, травница из леса, не смогла долго оставаться у меня. Сила двух мерзавок оказалась слишком враждебной. Пропитала весь дом. Сейчас колдовства в избытке, управлять им можно не более, чем сменой времен года. — Он наклонил кружку, как бы салютуя Айвису. — Командир прав. Мы не сможем их удержать, придется немедленно казнить, чего командир не дозволит.
Отпрянувший Ялад поднял руки. — Ладно. Просто задумка.
— Ситуация поистине напряженная, — попытался смягчить беседу Прок. — Иногда в своем кабинете я слышу сдавленный вздох и понимаю, что смотрю на ту или другую стену. Полагаю, я нашел потайную дверь, так что обезопасил это место. Однако магия… да, трудно чувствовать себя в полной безопасности.
Айвис подозвал служанку. — Разожги камин еще раз, ладно?
Сендалат была обеспокоена такой дискуссией, касавшейся ведовства и убийств, но и ощутила облегчение, видя Айвиса оживившимся и готовым поддерживать разговор. Прежде он казался отдаленным и отстраненным, равнодушным к их компании.
В доме теперь обитают призраки, как и во дворе и дальше, на поле битвы. Воздух беспокоен, и это не связано с холодными сквозняками, с ветрами зимы, что пробираются сквозь трещины и неплотно закрывающиеся двери.
Слева от нее Сорка набивала трубку. Ржавый лист в смеси с чем-то еще, может, шалфеем, давал запах жгучий, но вполне приятный.
Сендалат видела, как хирург впился взглядом в женщину. — Милая Сорка, — сказал он, — многие мои коллеги полагают ржавый лист опасной привычкой.