Падение Света
Шрифт:
Скиллен Дро лязгнул зубастыми челюстями, выражая, кажется, негодование. — Фарандер Тараг всегда был самовлюбленным. Я не удивлен, К'рул, и ты не удивляйся. Кто стерпел бы общество Фарандера, если не Фарандер? О, и этих тупоголовых тварей. Воля мало что значит для существ, способных мысленно заглянуть за горизонт. Джелеки же одичали, определив свою судьбу.
К'рул вздохнул и ответил женщине: — Отлично. Увы, мой спутник слишком устал для полета, и мы можем лишь идти пешком. Вам нас не убить, так что хватит чепухи. Уверяю, мы далеко обогнем
Женщина зарычала и обратилась в волчицу. Подбежала к сородичам, развернула их назад, к стае.
К'рул сверкнул глазами. — Твои слова слышал лишь я?
— Нет, разумеется. К чему угрозам быть неслышными?
— Теперь вижу, как твои дурные манеры рождают раздор.
— Такие уколы мне противны. Я был весьма вежлив, насколько это возможно, если замышляешь убийство. Неужели ты не ощутил во мне сожалений?
— Ну, не вполне. — Качая головой, К'рул пошел вперед, огибая лагерь Джелеков. Скиллен Дро шагал рядом, сложив крылья.
— Тисте придется трудно, вздумай они вновь вступить на земли Джелеков. Конечно, ярость дикарей не ведает хитрости, кроме самого элементарного толка. В охоте присутствует необходимость. В защите незащитимого, когда ты загнан в угол, рождается отчаяние. Ни то, ни другое не питают причуды войны. — Он лязгнул зубами. — Отступление будет бесконечным, предскажу я, через века и царства. Дикари могут лишь умирать.
— Чепуха. Цивилизация эфемерна. Приручение животных лишает их способности выживать без постоянной заботы. Порабощение и разведение растений ослабило их против болезней и засухи. Запруды влекут заразу, распаханная почва теряет плодородие. Готос может зваться Владыкой Ненависти, но в его речах не было лжи.
— И ты доказываешь, что дикость однажды вернется.
— Точно.
— Но, высвободив волшебство в мир, К'рул, ты предложил оружие против дикости, и нам не вообразить всех новых путей.
К'рул глянул вправо, разглядывая скрытое пылью селение и его толпу. — Может так показаться, да. Вначале. Но в отсутствие магии — что иное цивилизация могла бы сделать оружием?
Скиллен Дро помолчал, прежде чем отозваться: — К'чайн Че'малле поработили законы природы. Превратили мир в инструмент технологий.
— И как они поживают?
— Война с природой завершена. Теперь они изменяют кровь детей своих, создавая формы новые и опасные.
— Тебе велели паковать вещи.
— Грубое и неприемлемое описание моего решения оставить их наедине с собой. Создавая птиц, они прежде изобретают клетки. Я решил не медлить, и если отбытие оказалось весьма бурным и беспорядочным, то не по моей вине. Да, не потеряй я небесную крепость, удалился бы в ее уютные пределы размышлять в покое одиночества.
— Почти у всех, — заметил К'рул, — одиночество вызывает экзистенциальный страх.
Стая следовала за ними на восток. Сравнительно теплый день угасал, там и тут в низинах виднелись остатки выглаженного ветром, грязного снега. Перемена времен года ожидалась в северном краю лишь через несколько
— Страх. Никогда его не понимал.
— Для многих мышление подобно мелким, но острым зубам. Их грызет изнутри. В нашей привычке глотать демонов и обманываться, будто они растворились внутри. Нет, они ликуют в нежданном убежище, жрут нас день и ночь.
— Не знаю таких демонов.
— Дайте же нам развлечения, дабы скосить глаза, оглушить слух, отупить рассудок, и мы переживем самое долгое отчаяние. Ты старался посетить разные народы, Скиллен. Но боюсь, не прислушивался ни к кому. В будущем обращай внимание на артистов, чтобы яснее различить честный вопль одиночества.
— Хорошо известно: склонная с саморазрушению цивилизация лишает власти мастеров искусства, — сказал Скиллен Дро. — Я вижу это снова и снова. Ты не понимаешь моей цели, К'рул. Я не спаситель.
— Почему же К'рул.
— Устав от себя самого?
— От всего и всех. Я ищу нечто несказуемое. Маяк, наверное, во тьме вечного невежества. Искру сопротивления среди добровольной тупости. Вечный мотив раздражает меня, этот бешеный бег за мелочами, стремление длить неинтересную жизнь. Постройки разума ненадежны, так что я стал кулаком непреклонности. Боги, говорю я, не интересуются машинами. Богам плевать на ложь привычек, на тиранию вещей, что «всегда делались так» и потому «всегда должны делаться так». Боги глухи к оправданиям, рассуждениям, доказательствам. Нет, они вслушиваются в тишину за пределами машин, ожидая шепота единственного открытого сердца.
Слушая эту речь, К'рул остановился. Вгляделся в спутника, в высокого как башня ассасина-ящера, убийцу драконов, вырывавшего горы с корнем и швырявшего их в небеса. — Ты говоришь о любви, — заметил он. — Вот твой маяк, искра сопротивления.
— К'чайн Че'«малле глядят в ночное небо и строят законы, принципы, словно достаточно им акта именования, словно доводы оправдают вторжение, завоевание и эксплуатацию. Преуспей они на деле, небеса станут ареной войн, злобных желаний и голодных поисков, ареной бездумного рабства у законов и принципов, кои стали оковами для всего, что они видят и будто бы знают. Скажи, К'рул: глядя в грядущую ночь, что ты видишь?
— Важнее, что я чувствую.
— И что же?
— Чувствую… восторг.
Скиллен Дро кивнул. — Именно. А восторг, дружище, самый страшный враг разума. Его путь есть любовь, а любовь говорит на языке смирения. Рациональный ум готов встать над нею с кровавым клинком, видя триумф в пустоте мертвых глаз. — Ассасин потряс головой и распахнул крылья. — Вот чему я обучился среди К'чайн Че'малле. Потому, К'рул, я на твоей стороне. Магия, тобой предложенная — о, они постараются запереть ее в клетку законов и принципов, правил и неуклюжих структур. Оба мы знаем: им суждено провалиться, ибо рассудки их пленены собственными клетками, и лежащее за пределами навек остается непознанным, даже непознаваемым. Вот чего они не могут вынести.