Падение Света
Шрифт:
— Нет, если вдруг видят способ избавиться от мучителя, как я. Тогда я и не вспомнил о его дружках.
— Ну, наконец я вижу ваш страх, сир. Вы боитесь, что я подумаю: вы сделали смелую вещь, правильное дело. Считаете, что вы не такой.
— Не будь там Ребла и Листара, я сбежал бы, — признался Варез. — Не распускай эту историю среди кошек и вообще. Я не так рассказал бы.
— За вас потрудились Ребл и Листар, сир. Мы, кошки, выделяем вас. Вас троих. Вы не знаете — не знали до сих пор — что все кошки нашей ямы теперь за вас. Теперь знаете.
— Тогда вас ждет
— Мы знаем, сир, что вы хитры.
— Что? Откуда и почему?
Она всмотрелась в него и послала улыбку необычную и дразнящую, прежде чем встать. — Просто думала, сир, что вы захотите узнать об утреннем вызове. Видите ли, я знаю, что они тоже умны. Слишком умны. Как вы, но на иной манер. Они не захотят терять время. Так или иначе, у вас есть время подумать и подобрать нового сержанта. Вот и всё, сир.
Он смотрел ей в спину. «И что это было? Они не уволят ее. Так не делается. У них что-то другое на уме? Поутру все узнаем.
И все же… почему я не свел разговор к шаловливому петушку?»
Вот что значит переутомление. Тусклый рассудок не улавливает нюансов, не чует запаха возможного соблазна, этого узкого пути между пустым флиртом и грубым приглашением. Но разве мало лет прошло с тех пор, как он играл в такие игры? А что с Ренс? «Мечты об интиме могли умереть в женщине, что взяла любовь в руки и утопила. Возьми меня Бездна! Что за гнусные мысли. Осмелился вообразить себя и ее вдвоем… осмелился перевернуть правильный порядок мироздания. Мы не заслужили лучшего.
Убийца и трус рука к руке. Убийца детей и убийца взрослых. Не для них нежные лобзания, тихий смех и сладкие наслаждения. Не для них всяческая любовь, мечты о счастье и о, как глубоко будет разочарование от поиска радости.
Нет, это привилегии невинных.
Ибо поистине невинными должны быть те, что ищут себе привилегий и называют себя достойными.
А для нас, виновных, само желание станет преступлением. Как смеем мы желать подобного для себя, мы, жалкие обноски прежних жизней.
Забудь Ренс. Забудь все удовольствия. Выжги любую нежную мысль, Варез. Не для тебя, не для нее. Не для всего нового Легиона.
Оружие и доспехи будут смеяться за нас, ибо они существуют без чувства вины и ничего не ведают о стыде».
Взгляд притянуло туда, где меч в ножнах свисал с колышка на центральном шесте. «Кроме тебя, разумеется. Ты слишком хорошо меня познал. Ты радовался воссоединению, наверное, предвкушая последнее мое падение. Ох, как ты повеселишься, организуя месть. Знаю, старый друг, она близка. И радуюсь, ведь я предал слишком многое в твоей душе».
Пора было затушить лампы, сделав стены непрозрачными, непроницаемыми. Как бы. В отличие от прочих трусов, он совершено не боялся темноты.
«Но Мать Тьма готова лишить нас и этого. Даровать очи, способные пронзать сумрак. Многие могут увидеть в этом благо, конец страха перед незримым, перед неведомым. Только ли страх заставляет нас молиться об ответах? Только ли теряем мы, не зная? Не понимая?»
Затушив лампы, он сидел на койке, желая стать слепым к внешнему и внутреннему. «Благослови меня темнотой, если нужно, и сделай благом незрячесть. Сделай так, Мать Тьма, и я буду служить тебе. Бывают времена — ты сама отлично знаешь — когда незнание не кажется врагом».
* * *
Галар Барес нашел Торас стоящей у закрытого окна, окутанной сумраком. Высокое и узкое окно выходило к кузницам. Медные ставни были старыми, изрытыми, края створок неровными и перекошенными, так что внутрь проникал некий отблеск тусклой синевы безлунной ночи. Он разглядел сквозь эти полосы жидкой краски, что она была голой.
Бездействие сделало ее мягкой. Ничего от суровой собранности, что дает жизнь солдата. Груди лежали на ожиревшем животе, слабые полосы синего света превратили ее в загадочный символ, зовущий запеть и напиться.
Далеко не сразу она глянула на него. Волосы коротко срезаны, но лицо почему-то показалось женственнее прежнего. — Галар Барес. Ты пришел, словно утреннее солнце. Торопишься узнать мои намерения, торопишься стряхнуть тьму с моих рук. Помню, как ты пал к моим коленям. Помню, как я ела грязь с земли. Она должна была казаться сладкой, да? Вино и земля, или, точнее… вино и прах. Яд должен был быть безвкусным. И я за всю жизнь не догадаюсь, что же так горчило, так жгло мой язык.
— Командующая, — сказал Галар, — вернись я раньше, сумей яснее понять в то утро, что произошло… я мог бы медлить чуть более.
Она повернулась лицом, ряды синих письмен поплыли, будто потревоженный сквозняком шелковый занавес. — Сомневаюсь.
— Вы вернетесь, командир? Мы в вас нуждаемся.
— Какой он увидит меня, как считаешь? — Она не спеша подняла отяжелевшие руки. — Не та женщина, с которой он вступил в брак, это верно. Дело в том, что ты смотришь — все вы смотрите на мои штучки и думаете, они мягкие как подушки. Но ты, любовничек, еще не ощутил их тяжести. Слишком плотные, чтобы быть подушками, уверяю. — Потянулась, будто готовясь сжать его ладони. — Иди, я покажу.
— Торас…
— А! Вот, значит, истина? Ты вообразил отвращение на лице мужа, и желание мигом пропало? Даже искусительный поцелуй оставит на губах горечь. Но наша порочность? Разве не наслаждались мы ею? Вижу, всему пришел конец. Теперь ты встанешь рядом, офицер, обязанный соблюсти приличия, и выкажешь воздержание каждым четко отданным салютом. — Руки снова поманили его. — Иди же, любовничек, избавимся от фантазий и покончим с этим. Потом снова попросишь меня возглавить легион и, может быть, я подумаю еще раз.