Падение Царьграда
Шрифт:
— Благодарю тебя, Соломон, — сказала она, — нет Бога, кроме Бога, и я буду учить этой истине моего Хатима утром, когда птицы летят на водопой, в полдень, когда они ищут прохладной тени, и при наступлении ночи, когда они закрывают крыльями себе голову, чтобы не видеть окружающего мрака.
Й с этого дня во время всей своей жизни Хатим носил на шее орех с тремя семенами. Никогда никакой амулет не имел такой силы, как этот простой предмет. Когда Хатим вырос, то оказался одарённым всеми добродетелями. Никто не был храбрее, добрее, благороднее,
Однажды голод посетил его страну. Он тогда был шейхом своего племени. Женщины и дети погибали как мухи. Мужчины не могли ничем положить конца этому бичу Божию и должны были уныло смотреть на страдания близких им существ. Они не знали, кого обвинять, к кому обратиться с мольбой о пощаде. Наступило предсказанное время, когда имя Божие было забыто, как осенние листья прошлого года. Даже в шатре шейха не было еды — уже съели последнего верблюда, и оставалась лишь одна лошадь. Не раз добрый шейх приближался к ней, чтобы убить её, но она была так красива, так привязана к нему, так славилась быстротой по всей пустыне, что у него невольно опускалась рука. «Подождём до завтра: может быть, и пойдёт дождь», — говорил он себе каждый раз.
Вот сидит Хатим в своём шатре и рассказывает сказки жене и детям, так как он был не только первым воином своего племени, но также лучшим поэтом и сказочником. Идя на бой, его воины всегда говорили: «Спой нам что-нибудь, Хатим, и мы веселее умрём за тебя». И теперь домочадцы, слушая его сказки, почти забыли о своём горе. Вдруг распахнулся занавес, прикрывавший вход в шатёр.
— Кто там? — спросил Хатим.
— Твоя соседка, — отвечал женский голос, — мои дети плачут от голода, а мне нечем их накормить. Помоги мне, о шейх, или они умрут.
— Приведи их сюда, — произнёс он, вставая.
— Её положение не хуже нашего, — заметила жена Хатима, — и её дети не голоднее наших. Что ты хочешь делать?
— Она просила у меня помощи, и я не могу отказать, — возразил шейх.
Он вышел из шатра, заколол лошадь, развёл огонь, и когда мясо было изжарено, то соседка с детьми разделила с его собственной семьёй желанную пищу.
— Какой стыд, — воскликнул он во время трапезы, — вы едите, когда кругом голодают.
И, снова выйдя из шатра, он собрал всех соседей, которые все вместе доели лошадь до последнего куска. Только один Хатим остался голодный.
И не было человека милосерднее, чем Хатим. В бою он жалел врагов и никогда никого не убивал. Однажды он одолел в битве одного из своих неприятелей, но когда тот, распростёртый у его ног, попросил у него копьё, то Хатим отдал ему своё.
Ни один несчастный не обращался напрасно к его помощи. Однажды в дороге он встретил невольника, который просил выкупить его на свободу, но у Хатима не было с собою денег, а хозяин невольника не хотел ждать, пока Хатим пошлёт за выкупом. Горько стало Хатиму, но он наконец
— Я не хуже твоего невольника, — сказал он безжалостному хозяину, — отпусти его и возьми меня.
И, сняв оковы с бедняка, он надел их на себя и носил их до тех пор, пока был получен выкуп.
В глазах Хатима поэт был выше царя и лучше хорошей песни был только достойный предмет этой песни. Увековечивать славу надгробными монументами он считал суетою и верил только в ту славу, которая воспевалась в песнях и в сказках. Поэтому неудивительно, что он любил сказочников и щедро награждал их даже тем, что ему не принадлежало.
В своей молодости он так щедро раздавал сказочникам сокровища своего отца, что тот, желая образумить сына, отправил его в пустыню ходить за стадами. Однажды Хатим увидел проходивший мимо караван, провожавший трёх поэтов ко двору царя Эль-Хераха, и пригласил их остановиться в его шатре. Он заколол для них трёх верблюдов, а они в благодарность стали воспевать, подвиги его и его родственников. Когда же они собрались в путь, то он сказал:
— Оставайтесь у меня. Дар поэзии драгоценнее всего. Я вас награжу больше того царя, к которому вы отправляетесь. За каждый стих, вами написанный, я дам вам по верблюду: смотрите, какое у меня громадное стадо.
Они остались, а когда наконец удалились, то увели с собою сто верблюдов, а у Хатима осталось триста стихов.
— Где моё стадо? — спросил его отец, прибыв на пастбище.
— Вот стихи в честь твоего дома, — отвечал гордо Хатим, — их написали великие поэты, и их будет повторять вся Аравия во славу тебе.
— Увы, — воскликнул старик, ударяя себя в грудь. — Ты разорил меня.
— Как? — отвечал с негодованием Хатим. — Ты ценишь грязных животных более той славы, которую я купил тебе продажей верблюдов?!
Арабский сказочник умолк, и княжна была так очарована его голосом, взглядом, не покидавшим её глаз ни на минуту, и рассказом о Хатиме, которому сочувственно откликалось её сердце, что она несколько минут не прерывала водворившейся тишины.
— Благодарю тебя, — сказала она наконец, — я только сожалею, что твоя сказка кончилась так скоро, и сомневаюсь, мог ли бы сам Хатим передать её так прекрасно, как ты.
Арабский сказочник слегка опустил голову в знак благодарности, но не произнёс ни слова.
— Твой Хатим, — продолжала княжна, подымая своё покрывало, — был не только великий воин и поэт, но и философ. Когда он жил?
— Он был лучезарным светом в мрачную эпоху до пришествия пророка, но определить, когда именно он жил, невозможно.
— Это не важно. Если бы он жил в наше время, то был бы не только воином, поэтом и философом, но и христианином. Его любовь к ближнему и самоотречение были поистине христианские. Нет сомнения, что он готов был умереть за людей. Не знаешь ли ты ещё чего-нибудь о нём? Конечно, он жил долго и счастливо?