Падай, ты убит!
Шрифт:
Вспомнилось — зарплату три месяца не платили, так до сих пор и не отдали. Как же, говорят, помним! И весело смеются. Было — гонорар не заплатили. И даже причины не назвали. Подавайте, говорят, на нас в суд, заплатим с удовольствием. А пока решения суда нет, вроде бы и прав у нас недостаточно. В суд Автор подавать не решился. Морду свою поганую утер рукавом и пошел своей дорогой. Душил ли его в это время гнев? Нет, уже не душил. Сколько можно... Так ведь и задохнуться недолго. Но на душе было паршиво.
Пусть благовоспитанного редактора не покоробит выскочившее ненароком слово «морда» — оно ныне на каждом шагу: в автобусе, в театре, в очереди, стоят ли за лифчиками
Ну ладно, суть-то в другом — не поднимается в душе Автора гнев против этого толстозадого проходимца Ошеверова. Вдумчивый читатель сразу поймет — неплохо бы к самому Автору присмотреться, узнать, чем дышит, на что живет, каким богам молится? О читатель! Когда-нибудь я сам отвечу на все эти вопросы подробно, обстоятельно, а пока все недосуг, с Шихиным разобраться надо.
А так ли необходимо осудить Ошеверова? Уж больно привыкли мы стыдить, уличать, клеймить, все никак остановиться не можем. Ведь Автор рассказал о его неприглядном поступке? Рассказал. Без утайки, без скрытого или явного восхищения, никого не призывая следовать его примеру. И ладно. Каждый сам разберется, что к чему, и, кто знает, может быть, в чьей-то душе поднимется высокая, ясная волна гнева, которая сокрушит...
И так далее.
В этом месте Автора опять, уж который раз, охватили сомнения в затеянном им предприятии. Странички набегают, роман толстеет на глазах, а до сих пор неизвестно, кто будет стреляться и чья лужа крови обагрит сырую траву в предрассветном тумане. Попробуйте, заставьте кого-нибудь стать под пули из-за такой чепуховины, как честь, гордость, оскорбление... Не те времена. Работа предстоит тяжелая, и Автор уже сейчас всматривается в шихинских гостей, прикидывает — кто же способен ощутить в душе такой гнев, чтобы взять в руки оружие, несмотря на то, что это запрещено Уголовным кодексом. И знаете, кое-кого удалось высмотреть, кое-кому придется выйти в дубовую рощу на рассвете следующего дня. Меньше суток осталось, совсем немного.
Но до этого нужно провести тщательное расследование и безошибочно установить — кто же написал на Шихина анонимку кто совершил злодейство и сломал его судьбу, кто забросил его в эту полусгнившую одинцовскую избу? Следствие началось. Может быть, не все заметили, но у Автора уже есть кое-какие соображения, подозрения, кое-что предстоит выяснить, задать вопросы, получить чистосердечные ответы, а если они окажутся лукавыми, значит, и в этом необходимо разобраться. Так что работы предстоит достаточно, запасаемся терпением и не будем торопить героев хвататься за ружье, чтобы палить в живого человека. Для этого надо созреть, и не только героям. Автору тоже не мешает кое-что уяснить для себя. Стреляемся не каждый день, у жизни на каждого из нас свои виды, и еще неизвестно, что она нам завтра сунет в руки — ржавое ружье, ошеверовскую канистру, цыганскую ладошку... Или издательский договор. Прошу прощения, но тут у Автора невольно выскочило его собственное заветное желание. Хотя и он не прочь иногда вместо договора взять в руки ружье.
Не часто, но и такое желание его посещает.
Как и всех нас, наверно, как и всех нас...
Итак, спрыгнув со ступеньки грузовика и подхватив канистру с вином, Ошеверов направился
— Кого я вижу! — воскликнул Ошеверов скорее озадаченно, нежели радостно. — Здоров, Ванька!
Да, это был Иван Адуев со своей дочерью Марселой. Таким именем назвали ее родители, выдавая необычайность собственного духовного склада и уверенность в счастливой судьбе дочери. Вообще-то вначале она была Марьей, но вы заметили что нынешние Иваны, словно спохватившись, рванули к красивой жизни и начали спешно плодить Анжел, Лионел, а Адуев вот на Марселу сподобился. Вроде и Марья, да не такая как у всех, облагороженная.
— Здоров, — без подъема ответил Адуев. — А ты кто такой?
— Ты видишь перед собой мастера междугородных перевозок, рыцаря дальних дорог, бывшего фотографа, а ныне следователя Илью Юрьевича Ошеверова. — Илья замер посредине дороги, так резко и старательно приставив ногу к ноге, что фонтанчики пыли опять взбурлили у него между пальцами.
— А здесь что делаешь? — спросил Адуев с требовательностью в голосе.
— Несу вино.
— Куда?
— В дом. К Митьке Шихину.
— И я к нему же... Надо же...
— Удивительное рядом! — отчеканил Ошеверов, не двигаясь, словно ожидая команды. — Надо только его увидеть, почувствовать, распознать.
— Что увидеть? — не понял Адуев.
— Удивительное.
— Ну пошли, чего стоять... Вино может нагреться на солнце, — сказал Адуев заботливо, но в то же время и растерянно, поскольку почувствовал какой-то подвох в словах Ошеверова.
— А как ты узнал, что у меня есть вино? Как догадался, что я решил именно сегодня с ним расстаться? — спросил Ошеверов, и ни одна жилка не дрогнула на его толстомордой физиономии, ничто не сверкнуло в маленьких, отороченных короткими светлыми ресничками глазах.
— Я и не знал, что у тебя есть вино! — возмущенно ответил Адуев. — Откуда мне было знать... Вот и Марсела подтвердит. Сюда мы приехали на электричке... Часа полтора назад сошли с поезда на Курском вокзале... Что-то ты, Илья путаешь, — и Адуев величественно прошел в калитку. Вслед за отцом с неестественно распрямленной спиной двинулась его дочь. Девушка она была рослая, профиль имела гордый, даже с некоторой внушительностью в области носа, улыбалась не то чтобы неохотно, а с разбором. Просто так улыбками не одаривала, ценя свое расположение к кому бы то ни было. А кроме того, она находилась в том возрасте, когда девушки, одолеваемые пробуждающимся воображением, остерегаются улыбаться, полагая, что их улыбка говорит о немедленном согласии на невесть что.