Падь Золотая
Шрифт:
Наверное, июль.Вася без памяти. Тащу. Он, как, очнется, говорит: «Брось меня. Ползи один. Не доберешься со мной до людей».
А я ему в ответ: «Молчи, не говори так, не обижай меня, Вася. Хребет близко. Цаган-Хада. А от хребта до Монгона недалеко».
Наверное, август.Васе полегчало. На хребет поднялись и к тропе у поляны с фонтаном вышли. Дождь, холодно. Ни одного домишка, ни одной землянки от самой пади Золотой… Эх, Забайкалье! Пропадают твои богатства.
Утро.Очнулся.
Числа не знаю.А вдруг наши люди описания не найдут? А мы помрем? Говорю: «Вася, пропасть может падь Золотая. Пойдем…» А он молчит. «Пойдем, Вася, пропасть может!» Поднял голову, глаза открыл: «Пойдем». Черный он стал, страшный, кожа обтянулась, потрескалась. Эх, друг, крепись!
Пошли.
Не знаю месяца.Человека бы встретить нашего, советского — сказать о Золотой пади. Сколько идем — ни одного человека!.. Забайкалье!..
Монгон близко. Паровозы гудят…
Сидим в тепляке.И здесь японцы, как крысы, по русской земле ходят. Увидел нас часовой, ранил Васю в руку. Но я задушил часового. А с товарищем так и не встретились, не рассказали о Золотой пади. Что делать? Нельзя японцам дневник отдавать. Патронов нет — по-другому бы с ними поговорили. Решили спрятать его покрепче. Верим, что прогонят наши японцев, найдут дневник и падь.
Друг-товарищ! Найди падь Золотую. Открой богатства ее трудящемуся народу!
Идут сюда. С собаками. Лопочут, наш след кровяной увидели. Ну, прощайте, товарищи! Жизнь даром не. отдадим.
..Красные партизаны Василий Куклин, Сергей…»
На этом дневник обрывался. Женя закрыл книжечку. На лице его выступили красные пятна. Тяжело опустил голову Боря.
— Поймали их… — проговорил Паша тоненьким, задрожавшим голосом.
— Может, не поймали.
— Нет, Женя, поймали! Даже фамилию не успели дописать. А какие были великие герои! В глазах темно, а они ползут… Эх, ребята! Поймали их, но просто они в руки не дались, перебили, наверное, двести японцев! — Паша вдруг шмыгнул носом и отвернулся.
Ниже опустил голову Боря.
Женя подошел к окну и как сквозь туман смотрел на ярко залитую солнцем зеленую степь. Потом тряхнул головой и повернулся к ребятам. Глаза его сухо блестели, веснушчатое лицо было бледнее обычного.
— Не надо, Паша, Боря! — Он взял дневник. — «Друг-товарищ! Найди падь Золотую. Открой богатства ее трудящемуся народу!» — звонким голосом прочел Женя последнюю просьбу партизан.
Ребята переглянулись. Одна и та же мысль возникла у всех.
— Это нас партизаны просят! — торжественно
— Нас, — вымолвил наконец первое слово и Боря. Подумав, добавил: — Где нашел? — и кивнул на дневник.
Женя показал письмо, которое принес почтальон, рассказал, как разгадал его и нашел в печке дневник.
— Только тут, ребята, много непонятного, — озабоченно говорил он товарищам. — Смотрите, как письмо написано! Все в черниле, только полоски чистые, а на них слова. Зачем так писать? И потом, в дневнике партизаны пишут, что не успели никому сказать о пади Золотой, никто не знал, где дневник, а тут письмо. Выходит, что кто-то узнал о дневнике и о пади. А если он сам узнал, где дневник запрятан, то зачем нам пишет, почему сам не нашел его? Все это, ребята, разгадать надо.
Боря, не слушая Женю, долго рассматривал письмо, задерживаясь на каждом слове. Зачем-то послюнявил уголок и посмотрел на свет. Паша нетерпеливо подступал к нему то с правой, то с левой стороны. Но тот спокойно, не оборачиваясь, легким движением руки отстранял его.
— Непонятно… — почесав затылок и передавая письмо Паше, сказал наконец Боря. — Двадцать шесть лет никто ничего не знал, и вдруг письмо, да еще в штаб тимуровцев почему-то. Непонятно…
— Ты бы, Борька, мог и не смотреть. Знаешь, что тихо думаешь, и задерживать нечего. Сейчас будет понятно, — сказал Паша и, наморщив лоб, задумался.
Белокурый вихорок на его голове тоже склонился, заглядывая в письмо. Боря подозрительно покосился на приятеля.
— Так… так… и так… — бормотал Паша и вдруг вскрикнул: — Ребята, да они живы! Ребята!
— Кто живы?
— Они! Партизаны Василий и Сергей! Что, не верите? Эх, вы!.. Кто написал письмо? Василий Куклин. И подписал под письмом — «1946 год». А в дневнике кто? Тоже Василий Куклин. Жив он! Жив! — приплясывал Паша.
Немедленно письмо и дневник были подвергнуты строгому исследованию. Да, верно! И там и здесь стояло одно и то же имя.
— Жив!.. — внимательно изучив подпись и подумав, облегченно сказал Боря.
— И второй партизан, Сергей, жив! Смотри, Женя: в письме написано — «надеемся»! Если бы один писал, то было бы «надеюсь». Оба писали! Оба живые!
Читатель, конечно, поймет, как ликовали ребята. Герои-партизаны живы!
— Молодец, Паша! — Женя хлопнул товарища по плечу так, что тот пошатнулся. — А ты, Борька, часто Паше не веришь. Мы с тобой не догадались, а он сразу…
— Редко… — подумав, возразил Боря. — Что — редко? — не понял Женя.
— Правду говорит редко. Выдумывает, — пояснил Боря, кивнув на Пашу.
— Выдумываю? — удивился Паша. — Просто ты какой-то недоверчивый, тебе и кажется.
— Ничего не кажется… — проворчал Боря. — Все-таки непонятно: живые, а найти падь просят нас. Зачем же тогда написали письмо? Сами бы провели туда людей — и всё. Разве больные?.. Ну, могли бы тогда сами не идти, а рассказать… Где они живут, откуда фамилию Женькину знают? Совсем ничего не понимаю…