Пациентка
Шрифт:
Салли улыбнулся. Предсказания сбывались одно за другим. Работа уже — лучше не надо, умная и красивая подруга — вот она, рукой подать, а уважение… что ж, когда-нибудь придет и уважение… дай только срок.
Операция «Сеть» уже вовсю набирала обороты, когда на стол начальника местной полиции положили полученные из хьюстонской лаборатории сводные результаты последних экспертиз. Бергман взял в руки отчет, сразу же заглянул в конец и оторопел. Эксперты недвусмысленно утверждали: тот, кто порезался битым стеклом и во множестве оставил свои «пальчики» в разгромленном офисе «Маньяни
Бергман непонимающе затряс головой. Его собственный сержант Джимми Дженкинс настаивал на том, что автоматом на выходе из здания школы ему угрожал невысокий, плотный и очень подвижный мужчина!
Более того, представить, что устроить погром офиса могла женщина, Бергман категорически не мог! Он лично видел, что там камня на камне не оставили!
— Чертовщина какая-то… — растерянно пробормотал начальник полиции и углубился в изучение дальнейших выводов хьюстонских экспертов.
И вот дальше все было понятно. Эксперты однозначно утверждали, что колумбийскую проститутку Марию Перес и местного хулигана Джона Биллингема также убил один человек, но это, по крайней мере, был мужик; судя по характеру ранений, около пяти с половиной футов росту, физически крепкий.
Итого у Бергмана отчетливо вырисовывались две слаженно взаимодействующие фигуры, женщина и мужчина; она — обычная погромщица и наводчица, а он — непосредственный исполнитель убийств и ее охранник. Она громит офис, он убивает взявшего итальянские деньги мальчишку шилом. Она поджигает канцелярию и уходит, а он, прикрывая ее отход, угрожает Дженкинсу автоматом.
— Черт!
До Бергмана только теперь дошло, что и в случае с покушением на Тальбота могла быть использована та же схема: женщина отвлекает внимание эксгибициониста на себя, а мужчина стреляет.
Начальник полиции вздохнул. Схема была красивая, вот только Тальбот почему-то категорически не хочет рассказать все как было, а единственный задержанный оказался ни при чем. И ни улик, ни свидетелей. Но хуже всего было то, что выводы экспертов ни в малейшей степени не способствовали поимке этой чудо-парочки. Ни те, ни другие отпечатки в полицейских картотеках не значились. Напряжение в городе растет, а кто его подогревает, непонятно.
Бергман ненавидяще зарычал, с раздражением сунул папку с выводами экспертизы в стол и целиком переключился на операцию «Сеть». Он был сыт этими «тайнами мадридского двора» по горло.
Уже на второй день Нэнси поняла, что сыта этим «отдыхом» до тошноты. То ли сказывалась душная провинциальная и какая-то сектантская атмосфера всего этого городка, то ли все-таки — полный беспорядок в ее собственной душе… факт оставался фактом: куда бы она ни пошла, ей все время чудился чужой недобрый присмотр.
Спасаясь от этого чувства, она ходила на речку и подолгу стояла на подвесном мосту, вспоминая, как в далеком детстве сигала отсюда вниз с закрытыми глазами, — чтоб было еще страшнее. Она пыталась читать и обнаружила, что ее буквально тошнит от всех этих слюнявых и ужасно длинных романов, где бедная, но правильно воспитанная и обязательно глубоко верующая девушка в конце концов бросала своего непутевого порочного дружка и находила истинное счастье в замужестве за трудолюбивым и тоже глубоко верующим
«Господи, гадость какая», — вздыхала она, ставя на полку очередной том и понимая, что ей почему-то всегда нравились как раз дерзкие и непутевые. Нет, она всегда знала, что замужество и флирт не одно и то же, но вот по сердцу ей были как раз те, кто менее всего годился в мужья, — такие, как Джимми много лет назад.
Да, Джимми — такой, каким она его полюбила, — как муж и впрямь был ни к черту. На это ей указывали все ее подруги; это, как дважды два, буквально на пальцах доказала ее мать; да она и сама это знала — с самого начала. Кто бы тогда мог подумать, что не пройдет и пяти-шести лет, как Джимми растеряет и азарт, и отвагу и станет, пожалуй, лучшим изо всех возможных мужей — спокойным, надежным, рачительным и абсолютно скучным.
И Нэнси понятия не имела, что с этим делать.
Уже на второй день Салли знал о своей будущей жертве все, что надо. Он засек время, когда она проснулась, когда сходила в летний душ, выбежала вслед за детьми в сад, прогулялась перед завтраком, а затем отправилась на речку… И он еще и еще раз убедился в том, что она достойна самого страшного возмездия. Прячась за кустами, Салли многократно следовал за ней до самого подвесного моста через мелкую, желтую от осыпающейся с крутых берегов глины речушку. И он видел, как яростно бурлит в ней жажда греха.
В первое утро она просто стояла на мосту и смотрела вниз. Днем, лениво взмахивая красивыми ровными руками, несколько раз переплыла речку туда и обратно. А потом, уже глубокой ночью, естественно, при полной луне, сделала такое, отчего почти круглосуточно наблюдавшего за ней в бинокль Салли бросило в пот.
Ни с того ни с сего эта шлюха сорвалась с постели, в одном халатике бегом домчалась до реки, — он едва за ней поспевал! — сорвала с себя халат и как есть, без ничего, выбежала на мост и вскочила босыми ногами на ржавый от времени трос. Пару секунд, каким-то чудом удерживая равновесие, балансировала на тросе, а затем — Салли видел это в деталях — закрыла глаза и прыгнула вниз!
Салли даже затрясло. Глубину грехопадения этой твари даже трудно было себе представить сколько-нибудь нравственному человеку. Она не просто испытывала господа; она бросала ему вызов! И если бы с ним была хотя бы удавка, Салли безусловно принял бы этот вызов немедленно, сейчас же!
На подгибающихся от пережитых ощущений ногах он проследовал за ней обратно к ее дому и сквозь открытое настежь окно четверть часа наблюдал, как она, беспрерывно бормоча и взмахивая красивой кистью, — совершенно голая — ходит из угла в угол своей спальни, а затем понял, что он так больше не может!
Не зная наверняка, что ему понадобится больше, Салли принес из машины шило, удавку, остро отточенную бритву и плотный полиэтиленовый пакет.
«Может быть, сначала поиграть с ней в лошадки?» — подумал он, и сам же отверг этот вариант.
Салли прекрасно понимал, что пострадать должна прежде всего гордыня, а вовсе не тело этой шлюхи. Это ведь лишь на первый взгляд казалось, что для нее вполне подходит игра в ту же «лошадку», или, скажем, в святого Себастьяна, когда уколов становится так много, что шлюха просто шалеет и начинает верещать, как свинья на бойне.